Почему сделано это заявление? Мне надоело причисление меня к «человечеству», беспрерывная спекуляция моим именем: меня останавливают на улице, жмут руки и так далее. Если бы речь шла о газете «Таймс», я бы нашел особый язык, а для «Посева» не существует другого языка, как брань. Письмо мое так и написано, и другого «Посев» не заслуживает. Художественно я уже дал ответ на эту проблему в рассказе «Необращенный», написанном в 1957 году, и ничего не прочувствовали, это заставило меня дать другое толкование этим проблемам.
Я никогда не давал своих рассказов за границу по тысяче причин. Первое — другая история. Второе — полное равнодушие к судьбе. Третье — безнадежность перевода и, вообще, все — в границах языка.
Из архива писателя
Вечерние беседы. Фантастическая пьеса. Наброски отдельных сцен
Камера Бутырской тюрьмы. МОК[175] № 95 или 96. Откидная койка, параша, окно, розовое небо рассветной Москвы.
Я: Делаю гимнастические движения, одинаковые на всех континентах, вдыхаю тюремный воздух с глубоким удовольствием. Одиночество — оптимальное состояние человека[176]. Для того чтобы продолжить род, чтобы человечество росло, нужен коллектив в пять человек. Это миллион уступок, миллион притирок, недостижимость любой цели. Конечно, человеческий род можно не продолжать, тогда в семье должно быть четыре человека.
Лучший коллектив для взаимной защиты — это двое. Но и двое — это счастье, удача, миллион взаимных уступок, пока не установится сносный режим. Если, разумеется, не определять сразу лидерство одного — при Тютчевском поединке любви[177].
Трое — это уже ад — блоки, взаимная борьба, уловки, весь темный мир страстей теряет управление. Двое — это тоже ад, но тут еще человек может выйти победителем, если он — лидер — и смирится с поражением, если он — ведомый.
Только в одиночестве свобода. Даже не свобода, а просто человеку легче одному дышать.
Воздух так разрежен. Запас духовного кислорода, не растраченного, не фальшивого, а подлинного, так невелик, что только одному и надышаться. Да даже и один он дышит тяжело — похож на рыбину, бьющуюся на песке, на жабры трепещущие, на складку губ вроде трубача.
Истин, которыми можно дышать, на свете почти не осталось.
Конечно, это одиночество может превратиться и в двойку. Двойка ведь самая таинственная цифра нашей арабской десятки. Век кибернетики основывается на двоичной системе. Веку кибернетики свойственна двойка; двойка, а не единица. Поэтому в оптимальном состоянии человека-трубача-рыбы ему возможно и даже свойственно пользоваться двоичной системой, <нрзб> другим знаком бога. И не важно, будет ли этот бог единицей, а человек нулем, или бог будет нулем, а человек — единицей. Состояние его все еще оптимально ли? Схимник, аскет — это люди, которым нужна двоичная система, не имеющие оптимальности одиночества, когда главное — никого не учить, никого не посылать в Освенцим или на Колыму.
Надзиратель входит с миской супа под резкий звон двойного поворота ключа.
— А если бог умер?
— Да, если бог действительно умер, то моя камера — это образ вечной свободы. И лучшего я не буду иметь в жизни.
— Вы, кажется, Адамсон[178], комендант нашей тюрьмы?
Надзиратель: Я вовсе не Адамсон. Я самый простой надзиратель. Адамсон, как и писатель Тургенев — читали такого, не любит разговоров о смысле жизни, о боге и не мог бы задать Вам вопрос о мертвом боге. Адамсон не Ницше, не Кьеркегор.
Я: Почему Вы называете меня на «Вы»?
Надзиратель: Потому что еще не пришел час называть тебя на «ты» (Вариант: Потому что время еще не пришло. Выносите парашу!)
Я: Америка не понимает нас. Вернее, не хочет понять. Разве можно хвалить дочь палача, который оставил кровавые следы не только на Колыме, не только в каждой области деятельности государства, но в душах каждого, душа которого растлена. Светлане Сталиной[179] при ее судьбе место только в монастыре. Америке не нужны праведники. Ей нужны раскаявшиеся грешники. Вот формула разгадки. И не потому, что раскаявшиеся грешники больше знают из тактической кухни великих преступлений двадцатых <годов> и могут об этом свидетельствовать на форуме, просто грешник чувствует себя обласканным, благодарно, верно ему служит. Есть тут и другой расчет. Праведник и так будет праведником, будет сражаться из-за чести. Подкупать его не надо, даже опасно. А вот изменника, если ему доплачивать — а чем дороже, тем он ценнее, тем больше получается рекламы. Праведники даже опасны. Все праведники люди капризные, не могут хорошо разбираться в системе мер и весов, не умеют ярды переводить на метры в уме.
176
Одна из излюбленных и часто повторяемых мыслей Шаламова. Ср.: «Достаточно ли нравственных сил у меня, чтобы пройти свою дорогу как некоей единице, — вот о чем я раздумывал в 95-й камере мужского одиночного корпуса Бутырской тюрьмы».
177
Имеется в виду известное стихотворение Ф. И. Тютчева «Предопределение»: «...И роковое их слиянье, / И поединок роковой».
178
Адамсон — вероятно, прообразом этого героя является комендант Бутырской тюрьмы, «толстый грузин», с которым встречался в 1929 г. Шаламов (см. очерк «Бутырская тюрьма» в т. IV наст. изд.).
179
Сталина С. И. (Аллилуева) — дочь И. В. Сталина (см. отзывы Шаламова о ее личности и ее мемуарах в наст. томе).