Их зовут романтиками, идеалистами. Судьба их обманывает во всех странах. Праведник — это интернациональное понятие.
Надзиратель: Это верно — их много прошло через мой корпус. <Ну, что же> делать.
Я: Не знаю. Умерли где-нибудь в ссылках.
Надзиратель: А Савинков был праведником?
Я: Конечно, самым типичным[180].
Надзиратель: А Толстой?
Я: Нет. Толстой был делец, изображавший праведника, циник и нахал, который лез судить в делах, которых он вовсе не понимал.
Русский народ — народ дальних целей, дальних сроков, дальних перспектив. Его учат жить по законам массовой статистики, но особенность массовой статистики в том, что каждый отдельный личный случай не повторяет ничего, похож только на самого себя и ничему не учит. В законах массовой статистики нет места Нагорной проповеди, нет места Блоку. Внешняя свобода — свобода ходить на собственной голове — но только на собственной, на своей, а не на чужой, не на голове ближнего своего. Русский народ привык жить будущим, но не настоящим. Настоящее для русских всегда определяется как времена, которые нужно перетерпеть, пережить. В первые годы революции была попытка отказаться от национальных целей, смешать национальную перспективу, начав с быта. Из этого ничего не вышло — кроме, кроме...
Надзиратель: В чем разница между современным подпольем — ведь оно существует — и, скажем, подпольем двадцатых годов.
Я: Неужели Вы не знаете? А все эти микрофоны, техника. Разве у вас ее нет?
Надзиратель: Есть, но немногим более, чем в московских квартирах. Мы тут как лешие живем, как в монастыре, Би-Би-Си не слушаем.
Я: Тогда объясню Вам. Подполье Москвы в двадцатые годы, троцкисты, левые и правые, строили свою работу на принципе дореволюционных понятий. Вполне догматически пользуясь наследием народовольцев.
Если бы Солженицын был троцкистом, он никогда не получил бы Нобелевской премии, никогда не пользовался бы поддержкой Би-Би-Си. Вся штука в том, что он безупречный служака, советский офицер военного времени, имеющий награды. Эти-то награды и беспорочность и привлекают филантропов-политиков[181]. Талант у Солженицына более чем средний, на сто процентов — традиционный, плоть от плоти социалистического реализма. Это-то и привлекает Би-Би-Си <...>. Такая в сущности легковесная демагогия, критика в кавычках, напор есть в его повести и рассказах. <...> Так же и подавалось: «Советский офицер, которому не дают сказать слова». Так это и было на самом деле. Солженицын — футбольный мяч, который перепасовывают два форварда Би-Би-Си. Солженицын — не вратарь, не защитник и не форвард, не капитан команды. Он — мяч.
Так что его и сажать не за что — и в романах его нет ничего криминального. Это-то и придает особо выгодную позицию этому футбольному мячу. Пастернак был гений. О нем можно было спорить. Это честь интеллигенции русской, совесть русской интеллигенции. От Солженицына не ждут таких молитв, рецептов и откровений. Он это понимает, потому и не судит на симпозиумах. Нормы поведения ему дают его друзья. Форма его — самая традиционная.
Надзиратель: Нет формы — нет писателя.
Я: Приятно слышать такое от тюремного надзирателя. Это большой сдвиг психологии работников пенитенциарных заведений.
Я: Видите, надзиратель. Кристальность прозы «Детства Люверс»[182] много превосходит рыхлые периоды «Доктора Живаго», всю хаотичность, неслаженность в бешеной спешке написания романа.
Надзиратель: Я в этом мало понимаю.
Я: Как?! Разве вас не учат предмету, о котором вы судите. Раньше это делалось иначе, и какой-нибудь Агранов[183] легально цитировал и Блока, и Белого, и Хлебникова, и Бальмонта. Отличал строку Кузмина от строки Мандельштама. Да, в следующем чекистском поколении принято было цитировать Гумилёва и вздыхать.
180
Шаламов считал Б. Савинкова одним из типов революционеров — моралистов, воспитанных на идеях Л. Н. Толстого.
181
Воспроизводится общепринятая в те годы точка зрения на А. И. Солженицына как на «боевого офицера» (эту точку зрения отстаивал перед официальными кругами А. Т. Твардовский, основываясь на характеристиках А. И. Солженицына периода Великой Отечественной войны). Ныне эта точка зрения подвергается сомнению (см. Бушин В. Неизвестный Солженицын. М., 2006).
182
Шаламов всегда высоко оценивал язык и художественные достоинства прозы «Детства Люверс» Б. Л. Пастернака (см. «Поэт и проза», «Пастернак» в т. IV наст. изд.).
183
Агранов Я. С. (1883–1938) — один из ответственных сотрудников ОГПУ-НКВД, был вхож в литературную среду, дружил с В. В. Маяковским, В. А. Пильняком и другими писателями.