<...> А в 1945 году Вы[187] уже договорились со Сталиным и стали официальным русским классиком. А я совсем тогда этого не думал. И при своей склонности к левизне, к духовному сопротивлению, облек именно в такую форму. Все сказанное в бараке было доведено до начальства, и я был арестован и осужден судом в суде, приговорен тюрьмой к тюрьме, к лагерю в лагере! Значит Вы не вернулись в Россию после войны, когда возвращали всех антисемитов, всех монархистов вроде Игнатьева, Коненкова, Куприна. Значит, Вы не вернулись. Не успели так скоро оформить. Поблагодарите бога, что написали «Чистый понедельник». И остались ждать давней милости за границей.
Бунин: А что «Чистый понедельник». Это хороший рассказ.
Я: Это эротический старческий рассказ. Ваш опыт приводит Вас в архив — мертвый лев — Вы стали живым классиком. Впрочем львом Вы не были никогда, Бунин, если уж речь идет о царстве зверей. Шакал самое большее. А почему Вы здесь? Как сюда попали?
Бунин: В камере вызвали. Кричат: Бунин! Кто Бунин! Я и отозвался — и...
Я: Не надо было отзываться.
Бунин: Честь имею.
Я: Давай следующего.
Надзиратель выводит Бунина, оставляя открытой дверь, за которой слышатся пререкания на русском языке.
Надзиратель: Ведь за последние тридцать лет все нобелевцы — русская целая бригада. Вот и, кажется, все. Как ты не оглох и все-таки не ошибка! Действительно, все русские и русские — Бунин, Пастернак, Шолохов, Солженицын. Целая русская бригада.
Я: А Сартр!?
Надзиратель: Сартра не привели.
Я: Без Сартра этот список будет не полон[188]. Главным образом из-за его этого, как говорят, экзистенциализма. Повторите.
Надзиратель: Экзистенциализма.
Я: Правильно. И заодно веди сюда Ахматову — из женских камер. Она тоже какую-то награду получила в этом нобелевском царстве.
Надзиратель: Таормино, что ли?[189]
Я: Вот-вот. Таормино. Пошли кого-нибудь за ней, а сам давай следующего.
Надзиратель: Пастернак!
Пастернак (прихрамывает): Борис Леонидович, 1890 года рождения, срока наказания не знаю, не объявлен.
Я (надзирателю): Посмотри там в списке.
Надзиратель (порывшись в истрепанном списке на папиросной бумаге): Бессмертие, вечность.
Я (резко): За стихи или за прозу.
Пастернак: Не знаю сам.
Я (надзирателю): Хорошо это или плохо — такой срок.
Надзиратель: По-моему, хорошо.
Я: А по-моему, плохо. Впрочем, вечная каторга, например, была только литературным термином. Каторга более двадцати лет царского правительства. У обывателей этот двадцатилетний срок и назывался вечным. Тут есть манерность, литературность, жеманность, кокетство, впрочем, свойственные девятнадцатому веку.
Надзиратель: В двадцатом веке тоже стали давать вечную ссылку. Что из этого получилось? Вечность — временное понятие.
Я: Ну, все-таки вечность или не вечность у Пастернака даже в сталинском понимании предмета, даже в терминах каторги царской.
Надзиратель (снова указывает пальцем на истрепанный список):
— Тут напечатано: вечность.
Я: А может быть, ты перепутал список, конвоир его смял, и вечность относится к соседу — к Шолохову.
Надзиратель: К Шолохову это относиться не может.
Я: Почему?
Надзиратель: Потому что Шолохов — это кандидатура.
Я: А к Солженицыну?
Надзиратель: Потому что Солженицын (шепчет что-то на ухо).
Я: Вполне разумно. Значит вечность — только Пастернаку. Вы извините меня, Борис Леонидович, за задержку.
Пастернак: Пожалуйста, пожалуйста.
Я: Надо же было все же уточнить, что скрывалось за Вашим отказом от премии, которая дается за бессмертие. От бессмертия не избавиться, даже если срок не объявлен.
Пастернак: Да, да, но я, право, не знаю.
Я: А что Вы хромаете? Вас били на допросе?
Пастернак: Пальцем меня никто не тронул. Я же писал об этом подробное показание, что корова наступила мне на ногу в детстве, избавив меня от рекрутчины.
Я: Да, действительно, было что-то такое.
Пастернак: Да-да, было, было, Вы знаете...
Я: Закройте дверь! (Захлопывает сам.) Вы гений?
Пастернак: Гений.
Я: Ну, вот все в порядке. Самое главное признание сделано.
Я:
— Это Вы написали?
Пастернак: Я — в 1922 году.
Я: А это: <...>
Пастернак: Это тоже в 1942 году.
Я: Как же это Вы так?
Пастернак: Поместилось.
Я: А еврейского поэта Альперта[191] Вы перевели?
Пастернак: Я.
Я: За это могут скинуть балл.
Пастернак: А при чем тут я? Что давали в Гослите, то я и переводил с величайшим равнодушием — высшей формой демократизма.
Я: Или воспитанности.
Пастернак: Переводческая машина — это мельница, которая мелет все, что в нее подкладывают. Альперт был не худшим поэтом из наихудших. Вообще это ведь все не важно — нужно русское стихотворение, полноценное стихотворение на русском языке. Я всегда был против буквализма, и мало что осталось от Шекспира, от Гёте, от Шиллера. Все переводил — от Альперта до Шекспира.
Я: Шекспир тут проигрывает, а Альперт выигрывает.
Пастернак: Может, и Шекспир не проигрывает. Сравнение дело вкуса.
Я: Как Вы смотрите, чтобы валюта Вашей Нобелевской премии попала бы в московские магазины? Как Вы смотрите на попытку получить Вашу премию — Вашим наследникам — сыновьям? Почему к этому сонму причислена Ивинская[192], я не знаю, суть не в этом.
Пастернак: Да-да, дело именно в том, что... Пусть получают, мне-то что? Я в могиле и, как Стравинский[193], не интересуюсь надгробным венком.
Я: Ваше литературное наследство. Тут и, впрочем, есть своя специфика, своя принципиальная сторона.
Как Вы смотрите на то, что нарушили Вашу авторскую волю в отказе от премии. Я обращаюсь за официальным разъяснением к Вам потому, что при Вашей жизни Вы принципиально отказались. Архивная энергия останавливает в то же время последнюю авторскую волю. Эту мысль Вы развивали и в первом письме ко мне, что, дескать, Вам дорог только тот вариант текста, который последний. Это Ваша принципиальная позиция, которую Вы выдерживали, а в подготовке таки избрали <нрзб> последнего сборника, который Вы составляли лично. Стихотворный текст испытал самые разрушительные последствия, неуклонное, принципиальное применение авторской воли. К счастью, издатели «Библиотеки поэта» не согласились с этим авторским старческим бредом и, поскольку Вы лежали уже в могиле, — спасли для России стихи Пастернака[194].
Понимаете, ранний Пастернак один, а поздний — другой. Хотелось бы, чтоб Россия сохранила и стихи, и прозу в лучшем виде. В сборниках «На ранних поездах» и «Когда разгуляется» есть много отличных находок, больших и малых поэтических открытий. Но «Сестра моя жизнь» была открытием нового мира. Так и запомнилась чистота. Разрушать этот канон собственноручно — оплошность. Это хуже, чем правил Тургенев Тютчева[195].
Пастернак: Я всегда считал тургеневский текст каноническим. Ведь эту правку Тютчев видел при жизни.
Я: На самом деле потери очень велики. В Вашем же случае никто из поэтов, шедших за Вами со времени «Сестры моей жизни». А во «Втором рождении» никаких особенных загадок нет. Не пошел на известные превратности опрощения. От мудрой простоты к просто ослабевшему таланту.
Пастернак: Я не считал свой талант ослабевшим. Я же читал Вам стихи из романа. Умолял сказать, хуже ли они прежних, той же «Сестры моей жизни».
Я: Вы поставили передо мной трудную задачу. Сейчас я Вам отвечу, а пока подождите минуту.
187
Данный набросок касается И. А. Бунина. Шаламов ошибался, считая Бунина принадлежавшим к числу тех русских эмигрантов, кто «простил» Сталину его преступления за победу в войне с фашизмом. Ср. письмо Бунина М. А. Алданову в связи со смертью Сталина в 1953 г.: «Вот наконец издох скот и зверь, обожравшийся кровью человеческой» // Октябрь. 1996. № 3. С. 150.
188
Французский писатель и философ-экзистенциалист Ж.-П. Сартр (1905–1980) был удостоен Нобелевской премии по литературе за 1964 г., но отказался от нее ввиду очевидной для него политизированности присуждения Нобелевских премий в условиях холодной войны.
189
А. А. Ахматова в 1964 г. была удостоена итальянской литературной премии «Этна Таормино».
190
Цитируются строки из поэмы Б. Пастернака «Высокая болезнь» (1922–1928). — Прим. сост.
Неточно. В оригинале:
— Прим. ред.
191
Стихи еврейского поэта И. М. Альбирта (р. 1907) переводил сам Шаламов. См. переписку с И. М. Альбиртом в т. VI наст. изд. Возможно, подразумеваются переводы Б. Пастернака второстепенных поэтов.
192
Шаламов ошибается. Речь могла идти только о распределении гонораров за издания на Западе произведений Пастернака между наследниками и О. В. Ивинской. Отказ от Нобелевской премии означал для Пастернака отказ не только от лауреатского звания, но и от денежной части премии. По решению Нобелевского комитета, признавшего отказ вынужденным, Е. В. Пастернаку в 1989 г. были выданы только лауреатский диплом и медаль его отца. — Прим. С. М. Соловьёва.
193
Вероятно, имеется в виду история с композитором И. Ф. Стравинским, потерявшим ноты «Надгробного венка», посвященного его учителю Н. А. Римскому-Корсакову.
194
Речь идет об издании стихов и поэм Б. Пастернака в серии «Библиотека поэта» (Л.: Советский писатель, 1965. Вступ. статья А. Д. Синявского, подготовка текста и примечания Л. А. Озерова).
195
Редактором первого сборника стихов Ф. И. Тютчева (1854) являлся И. С. Тургенев. В своей статье в журнале «Современник» (1854, № 4) И. С. Тургенев называл некоторые стихи Тютчева «бледными и вялыми».