Я: А еврейского поэта Альперта[191] Вы перевели?
Пастернак: Я.
Я: За это могут скинуть балл.
Пастернак: А при чем тут я? Что давали в Гослите, то я и переводил с величайшим равнодушием — высшей формой демократизма.
Я: Или воспитанности.
Пастернак: Переводческая машина — это мельница, которая мелет все, что в нее подкладывают. Альперт был не худшим поэтом из наихудших. Вообще это ведь все не важно — нужно русское стихотворение, полноценное стихотворение на русском языке. Я всегда был против буквализма, и мало что осталось от Шекспира, от Гёте, от Шиллера. Все переводил — от Альперта до Шекспира.
Я: Шекспир тут проигрывает, а Альперт выигрывает.
Пастернак: Может, и Шекспир не проигрывает. Сравнение дело вкуса.
Я: Как Вы смотрите, чтобы валюта Вашей Нобелевской премии попала бы в московские магазины? Как Вы смотрите на попытку получить Вашу премию — Вашим наследникам — сыновьям? Почему к этому сонму причислена Ивинская[192], я не знаю, суть не в этом.
Пастернак: Да-да, дело именно в том, что... Пусть получают, мне-то что? Я в могиле и, как Стравинский[193], не интересуюсь надгробным венком.
Я: Ваше литературное наследство. Тут и, впрочем, есть своя специфика, своя принципиальная сторона.
Как Вы смотрите на то, что нарушили Вашу авторскую волю в отказе от премии. Я обращаюсь за официальным разъяснением к Вам потому, что при Вашей жизни Вы принципиально отказались. Архивная энергия останавливает в то же время последнюю авторскую волю. Эту мысль Вы развивали и в первом письме ко мне, что, дескать, Вам дорог только тот вариант текста, который последний. Это Ваша принципиальная позиция, которую Вы выдерживали, а в подготовке таки избрали <нрзб> последнего сборника, который Вы составляли лично. Стихотворный текст испытал самые разрушительные последствия, неуклонное, принципиальное применение авторской воли. К счастью, издатели «Библиотеки поэта» не согласились с этим авторским старческим бредом и, поскольку Вы лежали уже в могиле, — спасли для России стихи Пастернака[194].
Понимаете, ранний Пастернак один, а поздний — другой. Хотелось бы, чтоб Россия сохранила и стихи, и прозу в лучшем виде. В сборниках «На ранних поездах» и «Когда разгуляется» есть много отличных находок, больших и малых поэтических открытий. Но «Сестра моя жизнь» была открытием нового мира. Так и запомнилась чистота. Разрушать этот канон собственноручно — оплошность. Это хуже, чем правил Тургенев Тютчева[195].
Пастернак: Я всегда считал тургеневский текст каноническим. Ведь эту правку Тютчев видел при жизни.
Я: На самом деле потери очень велики. В Вашем же случае никто из поэтов, шедших за Вами со времени «Сестры моей жизни». А во «Втором рождении» никаких особенных загадок нет. Не пошел на известные превратности опрощения. От мудрой простоты к просто ослабевшему таланту.
Пастернак: Я не считал свой талант ослабевшим. Я же читал Вам стихи из романа. Умолял сказать, хуже ли они прежних, той же «Сестры моей жизни».
Я: Вы поставили передо мной трудную задачу. Сейчас я Вам отвечу, а пока подождите минуту.
Стучу в кормушку, и Надзиратель открывает крышку кормушки. Показывается лицо Надзирателя.
Я: Бунина еще не увели?
Надзиратель: Здесь еще. Делает гимнастику.
Бунин входит, щелкая каблуками, вытягивается у двери.
Я: Бунин, прочти свой стишок о смерти Чехова. «Художник», кажется, называется[196].
Бунин: Я не помню наизусть.
Я: То, что ты не помнишь, может происходить: или стихи плохие, или ты читал их так редко, что не выработался автоматизм чтения наизусть. Поверим во второе. Но содержание ты, конечно, помнишь.
Бунин: Помню.
Я: И я помню. Стихи не помню, а содержание помню. Там о художнике, который разглядывает чужие похороны, не зная, что и сам скоро умрет, не теряя поэтического зрения до смерти. Такая там мысль, Бунин?
Бунин: Такая.
Я: Хорошо. Ты написал прозу о прозаике. В твоем стихотворении нет ничего от поэзии — это сухая прозаическая статья. Теперь послушай, как пишет поэт о поэте, художник о смерти другого художника. Если речь о поэзии, а не прозе. Борис Пастернак прочтет «Смерть поэта».
Понимаешь, в чем разница. В самом следовании за этим звуковым тоном. Там и мысли, и чувств найдешь в миллион раз больше. Вот чего ты не мог никогда понять, Бунин.
191
Стихи еврейского поэта И. М. Альбирта (р. 1907) переводил сам Шаламов. См. переписку с И. М. Альбиртом в т. VI наст. изд. Возможно, подразумеваются переводы Б. Пастернака второстепенных поэтов.
192
Шаламов ошибается. Речь могла идти только о распределении гонораров за издания на Западе произведений Пастернака между наследниками и О. В. Ивинской. Отказ от Нобелевской премии означал для Пастернака отказ не только от лауреатского звания, но и от денежной части премии. По решению Нобелевского комитета, признавшего отказ вынужденным, Е. В. Пастернаку в 1989 г. были выданы только лауреатский диплом и медаль его отца. — Прим. С. М. Соловьёва.
193
Вероятно, имеется в виду история с композитором И. Ф. Стравинским, потерявшим ноты «Надгробного венка», посвященного его учителю Н. А. Римскому-Корсакову.
194
Речь идет об издании стихов и поэм Б. Пастернака в серии «Библиотека поэта» (Л.: Советский писатель, 1965. Вступ. статья А. Д. Синявского, подготовка текста и примечания Л. А. Озерова).
195
Редактором первого сборника стихов Ф. И. Тютчева (1854) являлся И. С. Тургенев. В своей статье в журнале «Современник» (1854, № 4) И. С. Тургенев называл некоторые стихи Тютчева «бледными и вялыми».
196
Стихотворение И. А. Бунина «Художник» (1908), посвященное А. П. Чехову. Строки, о которых говорит Шаламов ниже: