— Длинную жизнь ты прожил, Бунин, а так и не мог понять, как пишут стихи. Иди.
Надзиратель выводит Бунина.
Солженицын (закрывая дверь): Я хочу сделать Вам признание. Как на духу.
Я: Здесь подходящее место для исповеди. Всякая исповедь — тюрьма. И всякая тюрьма — исповедальня. Я — весь внимание.
Солженицын: Я хочу посоветоваться с Вами.
Я: О чем? О словаре Даля? Словарь Даля — это Ваше самое сильное место. Или о «Вставной новелле»[198] в Ваш будущий роман.
Я: Это Вы написали, что в лагерной тематике есть все возможности для создания комедии, гротеска, бурлеска, юмора — что у шутки нет границ, нет пределов, нет запретных областей?
Солженицын: Да, я так думаю. После того как мы поговорили серьезно о лагере — можно и пошутить — ведь во всем есть своя юмористическая, смешная сторона. Всему свое место — и серьезности.
Я: Совершенно с Вами не согласен. Более того, считаю кощунственным такой взгляд. Это потому, что [Вы] не видели в лагере ничего. Лагерь прошел мимо Вас. Не тема для шутки, для юморески. В печи Освенцима и забои Колымы с шуткой не войдешь. Эта тема вне юмора. Кощунственно представить себе, что может быть блюз «Освенцим» или вальс «Серпантинка».
Тема вне юмора. Вот почему таким преступлением было, что Вы, получив 500 писем по поводу повести, взялись отвечать на них от имени лагерников — не зная лагеря, не умея его понять. Это — главный грех Ваш[199]. В нем Вы пришли исповедаться? Раскаяния Вашего я не приму, ибо и раскаяние будет раскаянием дельца, конъюнктурщика. Изображать бригадира как героя — тогда как это убийца в лагере. Но что-то в «Иване Денисовиче» нет правды, и эта повесть — худшая ложь о лагере.
Солженицын: Я не этим <нрзб>. Другое у меня на душе.
Я: Что же? До сих пор по литературным вопросам Вы говорили что-то не то, больше отмалчивались, отделывались от разговора, подходили к каждой угрозе как делец.
Солженицын: После длительных лет обучения, изучений программ ИФЛИ и общей литературной ситуации, после бесконечных ответов я, кажется, понял, как изображать нравящихся публике героев. Праведников рисовал. Эти пути показаны давно — Толстым, например, да и всем советским реализмом в целом. Этот подражательный опыт был очень удачен. Выяснилось, что читатель только и ждет праведников. Или такого <нрзб> обличения, как, например, в романе Дудинцева. Нужен такой примитивный узор, такие примитивные средства, чтобы вещь была понята и широко доступна. Вот главная моя удача. Я научился изображать каноническим способом канонического русского героя. Все, как в романах Фейхтвангера, — одни и те же максимы, ситуации, пресловутые характеры — все это я легко выдаю на гора. И все это имеет успех. Читательские требования в сущности очень невысоки. И я рассудил: зачем же рисковать, пускаться в какие-то литературные авантюры, формальные поиски, когда я овладел надежным способом, традиционным конфликтом традиционных героев из народа, из крестьян — все это целиком из Толстого — но разве это грех.
Мне кажется, что мой способ — безошибочен. И вот еще почему. Появилось главное явление в жизни — новый характер. Я его изображу каноническим способом, но не пропущу как тип. В какой-то мере я более иллюстрировал. Пусть. Мне не по душе все эти модернизмы.
Я: Писатель, мне кажется, смотреть так не может. Для писателя главное новизна — формы, идеи.
Надзиратель: Вот вам две пилы двуручные и будете пилить дрова. Ведь надо жечь сердца людей. Берите, Бунин с Пастернаком.
Бунин: Я не буду пилить с модернистом.
Пастернак: Я не буду пилить с антисемитом[200].
Шолохов: Я не буду пилить с исключенным членом Союза Писателей.
Солженицын: Я не буду пилить с членом Союза Писателей.
Надзиратель: Да почему вы не хотите пилить вместе? Ведь вы же все одинаковые писатели. Польза одинаковая и тем же методом социалистического реализма. Оба вы — плоть от плоти этого метода с его заданностью, догматичностью. Оба вы Нобелевские лауреаты. Ну, отпилите чурки по две и ступайте домой жрать.
Солженицын: Пожалуй, попробую.
Шолохов: А я не хочу. В двадцатые годы с такими молодчиками знаете, что делали.
Надзиратель: Ну, тише! Бери пилу у Бунина и марш в лес.
Бунин: Я не хочу с Шолоховым.
Надзиратель: А кто хочет? Но ведь ты же лауреат. Какие-нибудь уступки должен делать. Шолохов тебя заставит пилу водить, как следует.
197
Неточно цитируется стихотворение Б. Пастернака «Смерть поэта» (1930), посвященное гибели В. Маяковского.
198
Речь идет о главе «Улыбка Будды» в романе А. И. Солженицына в «В круге первом», названной автором «вставной новеллой». Шаламов считал юмористический тон этой новеллы неприемлемым для лагерной темы.
199
Шаламов имеет в виду «Архипелаг ГУЛАГ» А. И. Солженицына — произведение, составленное из разных источников о лагерях.