Бунин: Я давно обучен. Еще во Франции до Нобелевской премии. И могу успокоить вас (на ухо Шолохову): я будущий член Союза Писателей.
Надзиратель: Ну, марш! Там поговорите, кто писал первую часть «Тихого Дона». Выясните эту темную историю окончательно.
Шолохов: Тогда другое дело.
Солженицын: Я не хочу пилить с модернистом.
Пастернак: Да я давно не модернист — собираю всякий небось да авось, обсасываю словарь Даля.
Солженицын: Тогда другое дело. Опростился — вот моя рука. Поклянись по-блатному, что ты не модернист.
Пастернак: Блядь буду, не модернист.
Солженицын: А если ты — тайный агент модернизма, впавший в маразм? Ведь ты отказался от премии — что это как не маразм? Можно ли подавать руку после этого отказа?
Пастернак: Блядь буду, можно.
Солженицын: А откуда научился божиться по-ростовски?
Берет пилу и уходит.
Пастернак (внезапно останавливается): А пила разведена?
Солженицын: Разведена, разведена. Как говорил мой бывший знакомый писатель Шаламов: высшее образование — достаточная гарантия для умения разводить пилу. А Вы ведь учились, кажется?
Пастернак: Да, в Москве, а потом — в Марбурге. Это в Германии город такой.
Солженицын: Я знаю. Я был там во время войны.
Пастернак: Как Ломоносов?
Солженицын: Нет, не как Ломоносов, а как советский артиллерист.
Пастернак: А Вы где учились?
Солженицын: Я учился в Ростове. Шолоховский земляк. Только он меня признавать не хочет. Я математик. Но понял, что математика для социалистического реализма последнее дело, я учился и успешно окончил заочное ИФЛИ еще до войны. Поэтому все заветы Белинского и Чернышевского храню как зеницу ока и разбираюсь в частях речи и отличаю вставную новеллу от обыкновенной.
Пастернак: Вот об этих новеллах и частях речи у меня очень приблизительное представление. В Марбурге нас, понимаете, этому не учили. Но это, разумеется, не должно служить препятствием для пилки дров. Я, знаете, в Переделкине всегда для моциона.
Солженицын: Ну, вот и отлично. А меня учили в лагере.
Надзиратель: Вот тут и складывайте, около вышки. А на того парня не смотрите — ему все равно в карцере сидеть.
Надзиратель (открывая камеру): Лауреатов пригнали.
Я: Ну, давай их по одному.
Надзиратель (распахивая дверь камеры): Видал, только Нобелевские лауреаты. (По списку.) Бунин!
Бунин (щелкая каблуками): Иван Алексеевич!
Надзиратель: Давай!
Бунин входит в камеру. Дверь захлопывается.
Я: Почему в генеральском мундире, Бунин? Ведь кажется...
Бунин: Это ваше правительство наградило меня этим чином, возвело, так сказать.
Я: Я и не рассмотрел сразу, что у Вас советского стиля генеральский мундир, кажется. И действительно, а не петлицы времен Троцкого. Что у Вас не шлем, а кэпи для танкиста. Простите меня, Бунин, за недогляд.
Бунин: Да это Сталин помог мне прийти в себя. Я сразу увидел, что мундир спасет Россию, и признал, так сказать, духовное поражение России в этом мундирном споре.
Я: Но дело, в общем, не в мундире, а в чине.
Бунин: Ну, чин это уже Ваши <нрзб> между генералами-фельдмаршалами. Пригласили меня на Родину. Хотя я считал эти чины и форму своей победой над Россией, а рыжий («Сталин» в рукописи зачеркнуто. — Ред.) считает, что это он победил завоевателей этой формой, чинами. Вот рядочком прямиком маршем на Берлин.
Я: А в писательском звании?
Бунин: Спасибо, что генеральское звание дал. Мы победили в своей тяжкой войне против Советского Союза. Писатель я, как Вы знаете, самолюбивый.
Я: Еще бы. А знаете, Бунин, в 1943 году меня судили на Колыме за Вас, за Ваше имя. Я в бараке сказал, что Вы — русский классик, — и мне дали десять лет за клевету на Советскую власть[201].
<...>
Икс: У нас много мертвецов, погибших в Гражданскую войну. Если сгрести все эти трупы в одну яму и засыпать землей и поставить им крест или обелиск — по желанию. Оглянувшись назад, надо видеть тень. Все, что попадает в тень этого обелиска, надо исследовать, изучить, устранить. Повторяю, чтоб одни и те же причины не рождали одинаковых смертей. Тут, быть может, будут ошибки. Скажем, Герцен. Надо ли исключать это имя?
Прогрессивное человечество состоит из двух категорий лиц: шантажистов и провокаторов. К кому Вы относите Григорьева[202]? Есть еще третья категория — дураки, но дураков на земле мало.
История болезни. Дни роковой болезни, рокового протокола существу.
201
Имеется в виду суд в п. Ягодном на Колыме (1943), где упоминание о Бунине как «русском классике» стало одним из поводов для заключения Шаламова на новый, 10-летний срок. (См.: Есипов В. Иван Бунин в судьбе и творчестве Шаламова // Есипов В. Варлам Шаламов и его современники. Вологда, 2007.)