Крушельницкий: Нет, не мнения. Ваше отрицательное мнение мне давно известно.
Я: Так в чем же дело? Зачем Вы здесь?
Крушельницкий: Я хочу посоветоваться по одному секретному <вопросу>. С одной стороны — бытовому, с другой — медицинскому, с третьей — психологическому, с четвертой — общественному, даже политическому.
Я: Порнографические карточки Вы, что ли, продаете, секретные карточки парижских изданий?
Крушельницкий: Нет, не порнографические карточки. Но в этом роде. Закроем-ка дверь и перейдем на полушепот.
Я: Ну, что же.
Крушельницкий: Могу я говорить с Вами как мужчина с мужчиной?
Я: Конечно.
Крушельницкий: Видите, в Ленинграде я почувствовал, что потерял половую потенцию. Прошел целый месяц этого проклятого отдыха — никак не возвращается. Приехал в Москву — то же самое. Что мне делать? Ведь я человек еще молодой.
Я: Чувствуете, как будто Вас употребили в задний проход?
Крушельницкий: Да, да. Потерял либидо.
Я: Вы бы по поводу либидо обратились к Вашему знакомому Солженицыну. Он написал целый роман, где подробно исследует этот вопрос в сходной ситуации. Объявил даже, что опросил по вопросу либидо специалиста — и все эти показания записал либо в <отчеты>, либо на магнитофон, либо в <...>. По особой изобретательности или <...> прямота свидетельских показаний для романа — исключительна в процессе создания большого реалистического полотна в стиле Льва Толстого или Мартена дю Тара. Вот так в этой переписке, <...> подтвердилась эта прямота с помощью вычислительной машины, и Ваше важное свидетельство найдет себе место.
Я: Я-то тут причем.
Крушельницкий: Я, видите ли, думал, что Ваш личный опыт. Что Вы встречали, лечили подобное.
Я: Тут Вы не ошиблись. Встречал и лечил. Случаев, подобных Вашему, было несть числа в тридцать седьмом и в тридцать восьмом году. В следственной камере Бутырок, например, либидо было угнетено, как и в Вашем случае, безвозвратно, с тем же ощущением в заднем проходе.
Крушельницкий: Вот об этом я и думал. Значит, восстановится либидо, вернется? Ведь я человек молодой и терять половую способность из-за какого-то парижского гада — было слишком обидно в мои пятьдесят пять лет.
Я: И архив Короленко еще не прочитан. Я думаю, вернется Ваше либидо.
Крушельницкий: Ну, спасибо, что Вы меня так поддержали, поняли мое тело и душу.
Я: Ну, тут главным образом речь идет насчет тела.
Крушельницкий: Не скажите.
Конец.
Я: Как видите, тюрьма не просто нормальное состояние человека, а именно оптимальное, наилучшее.
Надзиратель: Пожалуй. <...>
Новые главы шолоховского романа (наброски отзыва на главы из романа М. Шолохова «Они сражались за родину»)
Выступление Михаила Шолохова с новыми главами старого романа «Они сражались за родину» (газета «Правда», 12, 13, 14 и 15 марта 1969 г.) привлекает внимание по ряду причин.
Несмотря на строжайшее запрещение всякого упоминания о лагерной теме[205] — главной теме советского времени — в художественных, мемуарных, поэтических аспектах — время берет свое и замолчать лагерную тему оказалось невозможным.
Нобелевскому лауреату[206] предложено дать художественное объяснение недавнего прошлого.
То, что именно Шолохов берется за эту работу — говорит о том, что используется самая крупная художественная артиллерия, какая только есть в распоряжении правительства, ибо замолчать лагерь оказалось невозможным.
Это первое.
Второе — очевидно, правительство считает, что данное Шолоховым решение лагерной темы (или сталинской темы — это одно и то же) является удовлетворительным, или хорошим, или отличным. Публикация глав романа в «Правде» тоже говорит за то, что решение удовлетворительное, приемлемое, а может быть, превосходное.
Все это принимается читателем с высшим удовлетворением. Значит, с лагерной темы снят запрет, новые главы романа Шолохова печатаются затем, чтобы их обсуждали.
Это — бесспорно. Нас приглашают принять участие в обсуждении этих тем.
При всех обстоятельствах публикация новых глав есть разрешение, приглашение, повод принять участие в их обсуждении.
Согласен я или не согласен с точкой зрения Шолохова на Сталина или на советский Освенцим — это вопрос другой. Ибо если не обсуждать, то для чего и печатать миллионным тиражом.
Литературные достоинства этой художественной скороговорки невысоки. Шолохов торопится высказать свое мнение и о гражданской войне, и об армии, и о Сталине, Ежове и Берии, и колхозах, индустриализации, и Пушкине, и сталинских [последнее слово зачеркнуто автором. — Ред.] лагерях, и Гитлере, вредительстве в колхозах. Всему Шолохов дал объяснение, утешил все тревоги.
205
Имеются в виду изменения в литературной политике после отстранения от власти Н. С. Хрущёва (октябрь 1964 г.).