Напрягаться искать разницу между речью героя <и> авторской нужно потратить слишком много сил.
Где же этот лагерь, пробыв в котором четыре с половиной года, генерал настроен столь оптимистично.
Это — Сибирь.
Это — не Колыма. Ибо Колыма 1937, 1938, 1939, 1940, 1941 и далее до 1953 года включительно — это лагерь уничтожения.
С другой стороны, «пик» лагерного «произвола» (произвол в кавычках, ибо произвола в лагерях тридцатых годов никогда не бывало — волос с головы арестанта не упал бы без приказания Москвы).
Это 1938 год. Для воли, для арестов — тридцать седьмой, а для лагерей — тридцать восьмой. Все, что было до и после тридцать восьмого — слабее, хоть тоже полно крови.
Итак, Шолохов называет важный год лагерной жизни — тридцать восьмой.
Балагурить по поводу пролитой крови нельзя.
Лагерь тридцать восьмого, где генерал получил <на> вечную память шрамы на ногах — рубцы от пиодермии, или цинги, или пеллагры, или алиментарной дистрофии — весь этот букет лагерных болезней оставил следы на ногах генерала.
Как же это случилось? А вот как.
Цитата.
[Цитата в тексте пропущена, однако очевидно, что Шаламов имел в виду следующие строки романа Шолохова:
«...Он присел на песок, проворно стащил полуботинки, носки, с наслаждением пошевелил пальцами. Потом, после некоторого колебания, снял штаны.
Иссиня-бледные, дряблые икры у него были покрыты неровными темными пятнами.
Заметив взгляд Николая, Александр Михайлович сощурился:
— Думаешь, картечью посечены? Нет, тут без героики. Эту красоту заработал на лесозаготовках. Простудил ноги, обувка-то в лагерях та самая... Пошли нарывы. Чуть не подох. Да не от болячек, а от недоедания. Давно известно, “кто не работает, тот не ест”, вернее, тому уменьшают пайку, и без того малую. А как работать, когда на ноги не ступишь? Товарищи подкармливали. Вот где познаешь на опыте, как и при всякой беде, сколь велика сила товарищества! А нарывы, как ты думаешь, чем вылечил? Втирал табачную золу. Более действенного лекарства там не имелось. Ну, и обошлось, только до колен стал, как леопард, а выше — ничего от хищника, скорее наоборот: полный вегетарианец. Надеюсь, временно...». — «Правда», 13 марта 1969 г. — Ред.].
Как же генерал остался в живых?
Разве можно работать с опухшими ногами? А если «выгоняют», то как выполнить урок, норму, задание, чтобы не снизили пайку?
Генерал объясняет, что действительно не мог работать и ноги опухали от голода и не выполнял «нормы».
Кто же ему помогал? — Товарищи. И генерал произносит тост в честь дружбы.
Но ведь подобным заболевал не один генерал в миллионных и стотысячных лагерях.
Голодают все — если у одного из рабочих пухнут ноги от голода и гной течет от цинготных ран?
Никто из товарищей кормить генерала не будет.
Нужен либо счастливый случай, как у генерала Горбатова[207], или чтоб помогало начальство: начальник лагеря, начальник отряда охраны, уполномоченный.
Но ни один из начальства лагерей в 1938 году не решился бы принести кусок хлеба заключенному, хоть и генералу, — его расстреляли бы самого — доносы писали все на всех.
А товарищи, вся бригада одинаково «доплывают», и если уж есть у всех опухшие ноги — значит <...>.
Что лекарство от язв — самый лучший антисептик — табачная зола, хорошо известно всякому лагерному фельдшеру тех лет. Табачная зола же, применение ее говорит о том, что медпомощь была плохой, ужасной.
Генерал восхищенно и умело латает туфли хозяйки — оказывается, в лагерной «академии» он выучился сапожничать, класть печи, плотничать[208].
Повезло генералу. В лагере учат копать траншеи, кайлить каменную породу, катать тачку, насыпать камнем грабарку. В лагере учат лесоповалу. Вот основные профессии. Сапожничать там не учат. Скорее всего генерал-доходяга был снят с траншеи и направлен на отдых как инвалид. Вот тут он мог подучиться и сапожничать и плотничать.
Повторение же шутки о «лагерной академии» — неуместно. Такая поговорка есть, но это мрачная арестантская поговорка. Вроде поговорки «Бутырок» — «лучше быть здоровым на воле, чем больным в тюрьме».
<Далее рукопись переходит в отдельные замечания, отчасти повторяющие вышеприведенный текст, при этом четко расшифровываются лишь отдельные фразы. — Ред.>
207
Речь идет о лагерных воспоминаниях генерала А. В. Горбатова, напечатанных в «Новом мире» (1964, № 4). Шаламов называл эти воспоминания «самым правдивым, самым честным о Колыме, что я читал», а самого автора — «порядочным человеком» (см. в т. VI наст. изд.). Очевидно, что, полемизируя с Шолоховым и его образом генерала — бывшего лагерника, Шаламов во многом отталкивался от реальной судьбы А. В. Горбатова и его свидетельств. «Счастливый случай» в колымской биографии Горбатова состоял в том, что его по болезни перевели из лагеря «Мальдяк» на рыбный промысел.
208
Имеется в виду следующий отрывок из романа Шолохова:
«Серафима Петровна (теща хозяина — Николая, брата генерала Александра Стрельцова. — Сост.), сраженная простотою и офицерской услужливостью гостя, была прямо-таки потрясена, когда он обнаружил в передней под вешалкой ее разорванную туфлю и так искусно зашил, что впору было бы и самому хорошему мастеру обувного цеха...
Николай только улыбался про себя, глядя на то, как брат преуспевает и с диковинной простотой становится в доме своим человеком.
— Где ты, Саша, выучился сапожному мастерству? — спросил он, разглядывая тещину туфлю.
— В лагере, — коротко ответил Александр. — В академии имени Фрунзе нас этому не обучали, а вот в другой академии за четыре года я многое постиг: могу сапожничать, класть печи, с грехом пополам плотничаю. Нет худа без добра, браток! Только тяжело доставалась эта наука в тамошних условиях...» («Правда». 13 марта 1969 г.).