Четыре года, которые генерал пробыл в лагерях, конечно, немного, но ничего, кроме возмущения, гнева это пребывание не может оставить в человеке.
Тон нехорош.
Вряд ли старого генерала надо было учить сапожничать, плотничать... Восхищаться этим приобретенным мастерством — подло.
Все, что касается Сталина[209], достойно удивления. Неужели до сих пор писатель не мог разобраться для себя в этом вопросе? Сталин <выдает> автора именно потому, что писательской совести у Шолохова нет.
Враг — Ежов[210]...
Сцена рыбалки. Затянута... В памяти — страницы ловли сома в «Жизни Клима Самгина».
Художественная сторона дела дана для реализма на невысоком уровне.
Я не принадлежу к поклонникам Солженицына. «Один день Ивана Денисовича», на мой взгляд, имел много просчетов, фальшив, о лагере как о благодатной школе никуда не годится.
И лагерь, и роль Сталина в нашей жизни — все это дело будущего.
Мораль растления в деревне — доносы друг на друга, и там, и там — все это верно.
Но дело, конечно, не в доносах. Доносы — это то, что <...> правит. Климат времени.
А правит климат времени сверху.
Разве не в этом главные решения XX и XXII съездов?
Разве не оставил генерал Тодорский <прототип?>[211]...
А доносы — это все попутно.
Пушкин:
Нет, Пушкин — поэт — не для Шолохова.
<Об А. М. Ремизове[212]>
Ремизов. «Мышкина дудочка. Подстриженными глазами».
Лучшая русская книга, которую я читал за последние тридцать лет, необычайная, замечательная книга.
Рассказ «Мышкина дудочка», где сапогом давят мышку, беззащитную, лучший рассказ. До слез.
Грусть необычайная. Вера в призвание, героизм, сила. Урок мужества, героической жизни, нищей жизни без скидок.
Ремизову — наиболее русскому из писателей — особенно тяжело пришлось «заграницей». Непереводимость[213].
Рассказ о переводчиках и переводчицах Ремизова, сходящих с ума, — великолепен, трагичен[214].
Какую нужно силу, чтобы писать, писать.
Ремизов (вместе с Белым) — бесспорный учитель русской прозы XX века. Но в отличие от Белого в Ремизове очень мало игры, а все всерьез, никакой формальности музыки и словотворчества.
<Далее Шаламов приводит цитаты из книги Ремизова:>
«Мулякат».
«Я понял, что только загнанный я живу и для меня стало “жить” и “боль” одно и то же. И когда не было боли, я как бы не жил на свете».
«И я понимаю, в моей природе все до корней непокорно. И пусть я обречен, я никогда не покорюсь своему концу».
<Об эмигрантах, вернувшихся в Россию, и о воспоминаниях С. Аллилуевой (Сталиной)>
<...> Среди этих судеб есть одна группа, очень немногочисленная, но по-особому значительная, вошедшая в общественную жизнь России со своей нотой, по-особому трагической нотой.
Это — русские эмигранты, вернувшиеся в Россию, чтобы разделить судьбу народа.
Их моральный подвиг бесспорен, хотя Н. М.[215] и слышать не хочет ни о каких подвигах.
Ближе всех к этой группе людей стоит русская интеллигенция — типа А. Ахматовой и Н. Мандельштам, не сделавшая попытки отвести руку и сохранившая гордость, силу, убежденность. Но и эта русская интеллигенция полностью не вбирает в себя все особенности и достоинства эмигрантов. Есть известная формула Волошина:
Но и эта формула не говорит всего о тех людях, которые возвращались из Парижа, из Токио, из Праги.
Что же это была за особая сила, которая заставляла вернуться, хотя все, что делается, было известно. И было известно, что их ждет.
Что из звериного царства может это напомнить? Кролик перед пастью удава, загипнотизированный им кролик, который думает: «А со мной не случится. А в моем случае, может, будет иначе».
209
Шаламов имеет в виду противоречия Шолохова в оценке Сталина, отразившиеся и в публикации в «Правде».
210
Очевидно, подразумевается склонность Шолохова видеть причину репрессий прежде всего в роли наркома НКВД Н. И. Ежова.
211
Тодорский А. И. (1894–1965) — комкор, в 1938 г. был репрессирован и 15 лет находился в сибирских лагерях. Шаламов был в общих чертах осведомлен о биографии Тодорского. Указывая на него как одного из прототипов героя романа Шолохова генерала Александра Стрельцова, Шаламов гораздо ближе к истине, нежели многие современные шолоховеды, считающие главным прототипом генерал-лейтенанта М. Ф. Лукина (1892–1970). На самом деле М. Ф. Лукин, с которым в свое время сблизился Шолохов, не был репрессирован, а основную известность получил благодаря героизму, проявленному во время войны и немецкого плена в 1941–1945 гг. Одна его нога была ампутирована, что никак нельзя считать прообразом «леопардовой кожи», фигурирующей у Шолохова.
212
Ремизов Алексей Михайлович (1877–1957) — русский писатель, чрезвычайно высоко ценившийся Шаламовым. Шаламов считал Ремизова одним из своих учителей в искусстве художественной прозы, наряду с Андреем Белым. Ср.: «Я — прямой наследник русского модернизма — Белого и Ремизова» (Записные книжки 1954–1979 — см. в т. V наст. изд.).
213
Книга А. Ремизова «Мышкина дудочка. Подстриженными глазами», изданная в 1953 г. в Париже издательством «Оплешник» (тиражом 300 экземпляров), имелась в личной библиотеке Шаламова и, вероятно, была подарена ему кем-то из его почитателей. В настоящее время книга находится в библиотеке РГАЛИ.
214
Шаламов полагал, что произведения Ремизова в силу их сложной стилистики не переводимы на другие языки. На самом деле Ремизов не раз издавался на французском, английском, немецком и других языках.
216
Из стихотворения М. Волошина «На дне преисподней» (1922), написанного в память об А. Блоке и Н. Гумилёве.