Нет. Сравнение с кроликом здесь неуместно. Тогда это — нерест лососевых пород. Я видел нерест на Оле[217]. Эта таинственная сила, которая влечет кету и горбушу, обдирая бока, по камням достигать ручья, в котором рыба погибнет.
Или перелеты птиц. Кто знает, какие силы природы поднимают в воздух миллионы крыльев. Тоже тайна.
Но люди — не рыбы и не птицы. В поведении людей скрыто гораздо более важное начало, глубочайшее нравственное начало, которое может быть сродни евреям, которые возвращаются в гетто, чтобы умереть со своей семьей.
Ощущение высшей нравственности, несомненно, возникает у всякого, кто встречается с этими людьми.
Гордость за человека и его духовные силы по-особому значительна.
Я встречал много таких людей и в тюрьме (Хохлов, Уметин) в 1937 году, в Бутырке. Оба почему-то считали, что они должны пострадать в ссылке, но никто не ждал смерти.
Маруся Крюкова из таких, дочь эмигранта. Отец и мать не хотели уезжать, уехали Маруся с братом, связались с советским посольством, вернулись в 1937 году. Брата Маруся живым больше не видела, на допросах ей сломали бедро, я познакомился с ней, когда она была хромушкой, инвалидом. Срок 25/5, начат с 1937. Я встретился с ней в 1947, когда Маруся уже отбыла 10 лет и осталась в живых, потому что была инвалидом. Маруся была вышивальщицей в оборудованном Доме дирекции Дальстроя. На трассе было 6–5 таких Домов, где вышивальщицы — редкостные мастерицы собрались. Над каждой вышивальщицей, чтобы не украла шелка, стояла надзирательница — член партии, которая обыскивала ежедневно.
В этой больнице Маруся пыталась отравиться, но неудачно. О ней написан мной рассказ «Галстук»[218].
Вот эти-то трагические судьбы я и считаю по-особенному значительными.
По аристотелевскому суждению трагедия должна быть катарсисом, очищением, возвышением. Вот это высшее нравственное начало, этот «катарсис» в этих судьбах несомненно есть.
Вот эти наши судьбы и дают нам право судить — и литературные произведения, и — жизнь людей. Одна из таких жизней удивительным образом рассказана нам.
Рукопись[219] исключительно интересна, сенсационности, ценности огромной.
Первое мое суждение было: что это — раздавленный человек, и отзыв — отрицательный. Но в этот момент я думал в сущности не об авторе, а об отце автора[220], который давно сделался для меня символом всего плохого, всего отрицательного, что было в моей жизни, и всякая защита, попытка защиты мной была резко и безусловно осуждена.
Мне стало ясно — если бы это был раздавленный человек, то не было бы рукописи, попытки как-то оправдать, о чем-то рассказать правдиво. Человек нашел в себе силы написать это, дать бой в жизни — значит, это не раздавленный человек.
Я отношусь отрицательно к религии, но признаю ее положительные стороны в смысле моральном, психологическом.
Что же за человек — автор? Несчастный человек.
Для участия в политической борьбе не надо большого ума, большой культуры.
Эти «глыбы», возле которых прошла ее жизнь, — в человеческом смысле были невежественными, бедными духовно людьми.
В рукописи не много нового. Самоубийство матери объяснено правильно, хотя существовали две версии: одна, что застрелилась, когда <Сталин> не поднял телефонную трубку, 2) перебирала за портьерой вещи и была убита, как Полоний Гамлетом, если это сравнение не кощунственно.
Ярчайшая, потрясающая переписка эта «игра в приказы»[221] — всю чудовищность, которой автор не очень чувствует, передавая все это с лирической непосредственностью. [Прим. Шаламова сбоку: «Письма отца — самое страшное, пожалуй, по тупости, по бедности интеллектуальной».]
Не менее впечатляюще описание кабинета, где висят репродукции «Казаков» Репина[222], какие-то литографии, все те же год от году.
Много сделанного с поправками на последующую дружбу с Бухариным, с Кировым, Орджоникидзе.
В каждом слове, в каждом движении, фразе, жесте — узколобость, тупость, жестокость.
После такого «эй»[223] можно застрелиться, и в рукописи это показано хорошо.
Отец был потрясен самоубийством жены не только потому, что в доме — «предатель», а потому что испугался, что могла бы застрелить его [эти слова в рукописи отчеркнуты Шаламовым сбоку двойной чертой. — Сост.].
Главным качеством, отличавшим отца, был страх. Человек от страха может сделать бесчисленное количество преступлений.
Ходил в 1924–1925 гг. свободно. Верно — я сто раз видел Сталина, Бухарина, Калинина. Но с 1926 г. <Сталин> прекратил.
217
Ола — прибрежный рыбацкий поселок на Колыме. Метафорическое сравнение трагической судьбы эмигрантов, стремившихся в Россию, с рыбами, плывущими на нерест, см. в стихотворении «Нерест» (1965) (т. III наст. изд.).
219
Начало текста, непосредственно посвященного рукописи С. И. Аллилуевой «Двадцать писем другу».
222
Имеется в виду репродукция с картины И. Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», висевшая в кабинете Сталина. С. И. Аллилуева сообщала также, что Сталин ни разу не бывал в Третьяковской галерее.
223
Ср. эпизод книги С. И. Аллилуевой о событии, предшествовавшем самоубийству жены Сталина Н. С. Аллилуевой 9 ноября 1932 г.: «Всего-навсего небольшая ссора на праздничном банкете в честь XV годовщины Октября. “Всего-навсего” отец сказал ей: “Эй ты, пей!”. А она “всего-навсего” вскрикнула вдруг: “Эй! Я тебе не эй!” — и встала, и при всех ушла вон из-за стола».