Власик[224] и все его действия изображены мало.
Все воспитание под конвоем.
Няня. Старая прислуга. У всех «большевиков» были такие точно крепостные рабы.
Роман с Каплером[225] описан очень сердечно, по-моему.
Очень жаль, что мало сказано об отце ее мужа — Жданове[226].
Все о брате уничтожительно верно[227].
Я вовсе не ожидал такого рода свидетеля. Не мог даже думать, что может существовать такая рукопись.
Рассказанное в сущности немного попытка «реабилитации» отца — явно неудачно, но простительно, да и весь характер этот гнусный проступает сквозь любую защиту достаточно определенно[228].
Я. Д. Гродзенский (наброски воспоминаний)
Гродзенский умер 23 января 1971 года в Рязани. Узнал я о смерти 13 февраля от его жены, с которой мы раньше не встречались, хотя Гродзенский и прожил в браке незарегистрированный более 35 лет.
Почему Ландау[229] — самодовольный дурак <...> принципиально обиженный, учит наизусть балладу Маршака «Королеву Британии». Что в такой балладе привлекает математика, чуждого стиху, чуждого искусству человека.
Претенциозность Ландау опровергнута жизнью Гродзенского, который не столь уверенно демонстрировал свои вкусы в поэзии, если у него они были.
Гродзенский признавал свою полную некомпетентность в стихах. Как-то еще в комнате-щели[230] он, перебирая мои «Колымские тетради», отвел рукой — в этом я не разбираюсь, но верю, что все это должно найти себе место в литературе, печати. А рассказы, конечно, все эти нужны и сейчас.
Конечно, это не литературный анализ, а страстное желание не упустить прошлое.
У Гродзенского было редкое, редчайшее качество — полное преклонение перед чужим талантом. Желание этот талант выдвинуть, поддержать, верить в него, отметить его — хоть с согласия автора, хоть в одиночку.
Гродзенский окончил философский факультет Университета, но поступал на юридический, на совправа. Увидев чрезвычайно сомнительное юридическое тогдашнее образование, перешел на философский, но философский был еще хуже. Двинуться на литературный не было способностей, как казалось ему <...>.
Хитрости — вот чего не было в нем. Правдивость до внезапного заливания краской во время случайных действий.
Двадцатилетний лагерь не отучил Яшку краснеть от собственного вранья.
Это он знал за собой, заикался, острил:
— Я даю фальшивые справки принципиально и тогда не краснею.
— А что можно прочесть о стихах путного?
Я предложил главу «Талант» из мемуаров вдовы Мандельштама.
Глава Яшке не понравилась:
— По-моему, бред сивой кобылы.
— Это не бред.
— Ну, я рад еще раз подтвердить свою некомпетентность.
Как-то Скорино[231] отвела меня на бульваре Тверском в сторонку в 1957, что ли, году. «Знамя» только что переехало из Леонтьевского на Тверской бульвар.
— А что можно прочитать о стихах?
Я сказал, что таких работ мало. «Поэзия»[232] Белого явно не годится.
— Ну все-таки <скажите> по старой дружбе.
Я сказал, что единственные заслуживающие внимания работы о стихах есть в сборниках ОПОЯЗа. Все остальное чепуха, вне темы.
Вопрос тот, что и у Гродзенского.
Надо читать. Если даст что-то разумнее, больше, чем у Ландау, — то тебя как-то озарит.
Ни на какие теоретические темы никогда с Яшкой я не беседовал.
Общее было главным в 1961 году.
А когда он меня нашел на Хорошевском — в 1957, 1958? 1959? 1961? 1962? Почему все связано со Скорино?
В «Новом мире» с успехом публиковались мемуары Эренбурга, и в умилении Скорино сказала:
— Вот вы бы, В. Т., написали. Вы столько видели, были здесь в двадцатые годы.
Скорино бывала у меня, когда я работал в журнале[233], жил в Чистом.
— Написали <бы> про двадцатые годы — мы напечатаем.
Я сказал, что двадцатые годы — это эмбрион нового общества, это годы, где в зачаточном виде изобрели все преступления и все благодеяния дальнейшего — могу написать.
— В таком аспекте нам не надо.
— Тогда я дам в чисто литературном аспекте.
Так почти по заказу «Знамени» я и написал «Двадцатые годы»[234].
Первым читателем и был Гродзенский — взял ее и подчеркивал. «Не могу не подчеркивать, не кавычить и не комментировать — это профессиональная привычка редакционной работы».
В газетах и журналах и я, и Яшка проработали много лет, с двадцатых годов по тридцатые годы.
226
С. И. Аллилуева была замужем (вторым браком) за сыном секретаря ЦК ВКП (б) А. А. Жданова Ю. А. Ждановым.
228
Шаламов имеет в виду склонность С. И. Аллилуевой объяснять преступные действия Сталина влиянием Л. П. Берия.
229
Ландау Лев Давидович (1908–1968) — выдающийся советский физик, лауреат Нобелевской премии. Дружил с С. Я. Маршаком и часто декламировал в публичных выступлениях начала 1960-х годов английскую балладу в переводе Маршака «Королева Элинор» («Королева Британии тяжко больна...»). Возможно, Шаламов бывал на одном из этих выступлений и оценивал понимание поэзии со стороны Ландау как сугубо дилетантское. Ср. отзыв Шаламова о Ландау и его размышления о науке и поэзии в письме к И. П. Сиротинской (см. в т. VI наст. изд.).
230
Имеется в виду комната Шаламова у О. С. Неклюдовой на Хорошевском шоссе, д. 10, кв. 2.
231
Скорино Людмила Ивановна (1908–1999) — литературный критик, член редколлегии журнала «Знамя».
233
В 1934–1937 гг. Шаламов работал в журнале «За промышленные кадры», где познакомился с Л. И. Скорино.
234
Воспоминания «Двадцатые годы» были опубликованы почти тридцать лет спустя в журнале «Юность» (1987, № 11–12).