В двадцатые годы до Университета я часто бывал у Яшки на Басманной, где он жил на чердаке двухэтажного дома, где была выгорожена комната, в которой стояли четыре койки. Одна — девушки, глупой в отношении культуры, Вари. На второй — милицейский действительной службы — почти окончил вуз. На третьей — Яшка. На четвертой? Забыл я, кто жил на четвертой. Я тоже тогда бедствовал, с ними ночевал раза два.
Там на побеленном потолке все — гости и хозяева — писали углем из голландской печки всевозможные лозунги того времени, лозунги массовой пропаганды — или как жить <нрзб>, которые надо выучить, либо лозунги, которые должны облагодетельствовать человечество немедленно.
Я тоже принимал участие в этом кипении жизни.
Все это было в высшей степени целомудренно, преданно, аскетически.
В студенческой коммуне я бывал тоже — в Черкасском переулке в 1926 — там тоже смерть пришла раньше, чем любовь, как к народовольцам и эсерам.
Я жил в Кунцеве у тетки, а потом в Черкаске, в общежитии МГУ, а у Яшки была крошечная комнатенка на первом этаже какой-то коммунальной квартиры тоже в районе Басманной. Крошечная, метров 6 квадратных. Все свободное место было уставлено книгами — <...>, библиотечными и своими.
С собой Яшка всегда таскал толстую переплетенную книжку, где <писал> мелко-мелко, но все же разборчиво — Яшка до смерти сохранил разборчивый газетный почерк.
В хорошем разборчивом почерке, мне кажется, Яшка видел некую нравственную обязанность. «Я должен писать так, чтобы меня могли легко прочесть те люди, к которым я пишу, — это дань уважения другим людям — товарищам, друзьям, начальникам и подчиненным».
Были ли у Яшки подчиненные? Вопрос интересный.
Яшка — газетчик. Особое место.
По образованию философ. Всю жизнь (т. е. в заключении и в ссылке) работал геологом.
— Ну, значит, практика. Но ведь надо приказывать, а не уговаривать.
Допустимый после этого вопрос.
Мы не вспоминали прошлого. Но как-то мне пришла в голову эта тетрадочка изречений знаменитых людей и вообще мыслей. Я напомнил Якову.
— Глупости были. — И покраснел своей краснотой внезапного душевного волнения.
— Еще бы не глупости. Вся эта чушь, которую вколачивали в наши головы двадцатые годы.
— Кто ты по профессии?
— Я не знаю кто. Пишу в анкетах — геолог. Но я не геолог. И уж, конечно, не философ.
А как разнятся люди! Авербах[235], например, всегда стремится много раз подчеркнуть свое личное участие.
Сидим у Авербаха и вспоминаем Якова. Когда? 14 февраля 1971 г.
— Я, кажется, раньше всех в жизни его, — говорю я. — Еще до Университета бывал у него на Басманной.
— Нет, я! Я, я учился с ним в экономическом техникуме в 1923 году, — живо так отвечает Авербах. И — в раздумьи: — Только мы тогда не были знакомы, на разных курсах были. Выяснил в 1961 году!
Вот это «яканье», я думаю, Яшка вытравил из себя сам столь же железным способом, по капле, как вытравливал из себя чувство раба Чехов.
Просто решил, что скромность будет правилом поведения на всю жизнь. И добился.
Эта йога была усвоена Гродзенским хорошо. По своим душевным качествам превосходил если не всех, то очень и очень многих. Яков начисто вытравил из себя все, что может быть показным.
Это я все думаю о нем сейчас, после смерти. В Москве не было для меня ближе человека, чем Гродзенский. Какие у него были свои знакомые? Жену, например, я и не знал... Но дружбе нашей все это не мешало. Мы — встретившись после стольких лет — согласны были в главном.
В жизни у человека мало остается усилий к 50–60-ти годам.
Бескорыстие? Да. Самоотречение? Да. А самое главное — в Яшке совсем не было хитрости. Той самой хитрожопости, которой пропитано прогрессивное человечество Москвы.
По своим моральным качествам Гродзенский не идет ни в какое сравнение с литературным обществом московских «кружков».
«Цель творчества — самоотдача»? Для Пастернака это поза простоты[236], а для Гродзенского — было жизнью.
Конечно, Гродзенский был праведником особого рода.
Говорят, что Вигдорова[237] была праведница. Вигдоровой было стыдно за власть, и Ф. А. хотела исправить эти ошибки, слезно, задушевно, тоже с политикой <...>.
Вигдорова была расчетом начальников, а Гродзенский был жертвой времени, раздавленный, но сохранивший достоинство до конца.
Вигдоровой о ее праведничестве говорили подхалимы.
Что Гродзенскому легко досталось? Смерть.
Разумного начала в жизни нет. В мое время художник не мог звать к вере в какие-то нравственные начала — лишь Блок — не художник[238]...
235
Авербах Моисей Наумович (1906–1982) — друг Я. Д. Гродзенского, был репрессирован, находился в воркутинских лагерях. В 1960-е годы оказывал Шаламову помощь в юридических вопросах (см. письма М. Н. Авербаха Шаламову в т. VI наст. изд.).
236
Поздняя сниженная оценка Б. Пастернака (ср. статью Шаламова «Несколько замечаний к воспоминаниям Эренбурга о Пастернаке» в наст. томе).
237
Вигдорова Фрида Абрамовна (1915–1965) — советская писательница и журналистка, автор записи процесса над И. Бродским (1964 г.), широко распространившейся в самиздате и за рубежом. Шаламов, как и многие современники, чрезвычайно высоко ценил нравственные качества Ф. А. Вигдоровой (см. их переписку в т. VI наст. изд.). В то же время Шаламов отмечал неблагодарность И. А. Бродского по отношению к той роли, которую сыграла в его судьбе Ф. А. Вигдорова (см. Записные книжки в т. V наст. изд.).
238
Шаламов (как и в случае с Б. Пастернаком) снижает образ А. Блока, который был одним из его любимых поэтов.