Никогда не готовил уроков. Все школьные задания я делал сразу по возвращении домой, в первый же час, еще до чая, до обеда — все остальное время читал, чтобы занять, залить жажду жадного мозга.
Отец был человеком волевым.
Конечно, работая городским священником, отец не стрелял сам (стрелял на Кадьяке). Снимал и выделывал шкуры. Научил меня выделывать шкуры — кроличьи, по народному способу — обыкновенным «тестом». Только убивать ни животных, ни птиц он меня не мог научить. Это главная причина, поссорившая меня с отцом.
Карт, домино, лото в доме вовсе не было. Шашки отец считал глупой игрой, а шахматы признавал, хотя сам играть не умел. Когда я научился играть в шахматы, мне было разрешено ходить в городской шахматный кружок в том самом «Золотом якоре», где жил и творил свой суд Кедров.
Я на всю жизнь запомнил эту хозяйскую рожу покупателя из деревни, за мешок муки вытаскивавшего зеркало. Я навсегда запомнил Расею, в чьих нравственных качествах имел возможность лично убедиться бесчисленное количество раз.
И пусть мне не «поють» о народе[254].
Топография квартиры: гостиная, зало, вторая — сестер, в третьей — с окнами на двор жил отец с матерью, там стоял письменный стол и семейная кровать. Я — в проходной — с одним окном, две койки братьев и сундук[255].
Читать «Отче наш» я не помню, чтоб меня кто учил — мать, сестры, уж не отец, конечно. Для меня с моей памятью на стихи, рифмованные и белые, это «Отче наш» было не труднее Пушкина. <Пропуск фразы в машинописи>. Но и богохульные тоже не приходили в голову. Первое стихотворение богохульное я услышал в стихах Клюева[256].
Отец, укрытый слепотой, при новых тяжких известиях говорил: «Все это пустяки». Увы, это не было пустяками. Выступала на свет подлинная Расея, со всей ее злобностью, жадностью, ненавистью ко всему.
Отказ от отцовской карьеры (священника) огорчил не только отца, но и мать, которая тоже почему-то допускала меня в священство. Отец: «Если хочешь, я напишу Введенскому и устрою на учение. В обновленчестве есть и свои интеллигенты».
Уехал в Москву — были проданы два ружья брата Сергея, сшиты: две рубашки мадепаламовых[257], перешито пальто дяди Андрея.
Считаю Конан-Дойля и сейчас большим писателем. «Моби Дика» в наше время не было.
[К машинописи приложен лист с рисунком карандашом рукой Шаламова могильного деревянного креста с надписью на нем «Отец Тихон Шаламов». Дата — 30.IX.34 и запись: «Мама вчера говорила, папа все просил: “Купи мне птичку. Я бы за ней ходить стал. Она бы по утрам пела. Купи. В память Сергея”»][258].
Из записных книжек
<Из записной книжки 1957 г.>
Расширение зрачков на чужую собственность.
Является ли моя болезнь поражением местного порядка (хр<онический> неврит слух<ового> нерва) или уши — только часть и следствие общих изменений.
Потерянная работоспособность, почти полная невозможность сосредоточить себя на работе, привести себя в некий — рабочий транс — может ли еще уйти или переходить на инвалидность. Режим[259].
Кусок мяса (история одного аппендицита)[260]
Побеги — война
Кривицкий
Почему и куда бегут
Котельников, камчатка
Моя отлучка
Двенадцать банок...
Полевая
(беглец с «Разведки»)
Беглец с колбасой
Лейтенант Плотников и ладони[261]
Все твое, что окинешь оком.
«Врачи приходят и уходят, а больные остаются». Кто-то рассматривал меня в лупу. Лишь после, вспоминая эти минуты, я понял, что это были очки дежурного врача.
«Дама с собачкой» — в сущности единственный вид дамской любви, если она еще осталась.
<Из тетрадей 1961 г.>
Страну приучали к запаху крови. Свидетелей меньше, чем палачей (Л. Гинзбург)[262].
До космодрома (набросок стихотворения)
254
Ср. окончательный вариант: «Пусть мне “не поют” о народе» (см. в т. IV наст. изд.). Фразу «не поють» Шаламов счел, вероятно, слишком фельетонной, снижающей важный смысл.
255
Детали крайне значимы для воссоздания музея-квартиры В. Т. Шаламова. На сундуке в комнате братьев он спал в детстве.
258
Дата «30.IX.34» свидетельствует, что Шаламов в это время приезжал в Вологду, чтобы навестить больную мать (умерла 26 декабря 1934 г.) и побывать на могиле отца (умер 3 марта 1933 г.).
259
Записи 1958 года, сделанные в общей тетради в период пребывания в больнице имени С. И. Боткина (РГАЛИ, ф. 2596, оп. 3, ед. хр. 25, 26).
261
Очевидно, что Шаламов во время пребывания в Боткинской больнице обдумывал очерк «Зеленый прокурор» (1959) о попытках побега с Колымы. Из этого же материала родился рассказ «Последний бой майора Пугачева» (1959).
262
Гинзбург Лев Владимирович (1921–1980) — переводчик-германист и публицист-антифашист. Шаламов цитирует его слова из книги «Цена пепла» (М.: Советский писатель, 1961): «В Иерусалим на процесс стекались свидетели. Их осталось немного, гораздо меньше, чем палачей, которые их мучили».