Север смещает понятие о расстоянии — ближайший авторский коллектив сотрудников магаданского альманаха «На Севере Дальнем» находится «рядом» с редакцией — в пятистах пятидесяти километрах. Другие авторские группы — еще дальше — тысячу, полторы тысячи километров. Смещено понятие о времени — сутки и час почти одинаковы в расчетах путешественника; порой кажется, что здесь действует влияние того медленного геологического счета времени на «эры», «эпохи», с которым здесь привыкли иметь дело разведчики недр.
Многие наши понятия обрели иные масштабы на севере, где даже звездная карта неба скошена. Кажется, что <привычней> патефона? Но я помню, как привезли его в одну разведочную партию, работавшую целое лето в глухой тайге. Все канавщики, шурфовщики, геологи и коллекторы оставили работу. Патефон был водружен на пне огромной пятисотлетней лиственницы, и вся разведка в необычайном волнении слушала беспрерывно играющие пластинки. А из кустов выглядывали привлеченные музыкой юркие черноглазые бурундуки. Только здесь я оценил патефон по-настоящему[273].
Летчик подруливает обледенелый самолет поближе к столовой в Оймяконском аэропорту. Его обступают почтари — оленьи упряжки уже готовы для развозки почты. Почта запоздала — две недели нелетная погода. А летчик торопится в столовую, чтоб наскоро записать строчки о ледяной мгле на высоте 4000 метров.
Водитель проверяет тормоза автомашины, выслушивает мотор перед подъемом на перевал с многозначительным названием: «Подумай». Геолог перебирает свои старые полевые книжки, перепачканные глиной и грязью — что ему вспоминается? — лиловые, розовые, сиреневые, голубые, желтые туманы колымских ущелий? Или цветовое богатство минерала — ведь палитра камня богаче палитры растений.
Или торопливость колымского лета, когда цветут разом, взапуски все цветы — весенние, летние, осенние — времени слишком мало, лето слишком коротко. Розовые чашечки ландыша виднеются на лесных кочках. Тонко, нежно и пьяно цветет шиповник — единственный здесь цветок, имеющий запах. Голые руки лиственниц протягивают изумрудные кончики пальцев. Наступила весна — без дождя, в ослепительном солнечном свете — тоже торопливом и щедром — солнце почти не заходит — утренняя и вечерняя зори встречаются друг с другом. Корни лиственниц жадно цепляются за каждый клочок оттаявшей за лето земли, тянутся вширь; вглубь нельзя — там лед, вечная мерзлота. Все спешит: птицы, звери, растения. Спешат и люди: геологи, водители, плотники, моряки, агрономы...
В магаданском альманахе «На Севере Дальнем» нет профессионалов-писателей. Каждый час летнего дня на счету. Я вижу отчетливо авторов этого альманаха — в их повседневном труде, в их любви к слову, в их желании показать лицо края, в котором они живут.
Мне ясно понимание редакционным коллективом — Н. В. Козловым, П. П. Нефедовым, О. К. Онищенко, Б. В. Некрасовым, Л. И. Юрченко, Е. И. Ивановой, К. Б. Николаевым задач художественного закрепления Дальнего Севера — его своеобразных дорог, его промышленного и культурного роста, — все освоение огромной восьмой части Советского Союза.
Я разделяю сомнения, высказанные на первом совещании литераторов Магаданской области о невысоком еще уровне прозы и поэзии, опубликованной в альманахе. Я радуюсь удачам альманаха.
Лучшее здесь — воспоминания геологов: главы из книги С. Д. Раковского — одного из «первооткрывателей» — начальника одной из первых экспедиций времен 1928–29 года (литературная запись сделана членом ССП Е. Левановской); воспоминания Е. К. Устиева «В тайге» и особенно документальные повести геолога И. Галченко «Мы идем на Север» (№ 2), «По следам И. Д. Черского» (№ 4). Отметим, что сам язык геологов значительно ярче, объем зрения их писательского глаза гораздо шире — по сравнению с глазом и языком всех остальных авторов альманаха — прозаиков, поэтов, очеркистов, критиков...
Расширение этого отдела представило бы большой интерес. Несколько лет назад на Колыме были опубликованы превосходно написанные воспоминания В. А. Цареградского[274], руководителя первой экспедиции на Колыме (вместе с Ю. Билибиным), затем в течение 25 лет возглавлявшего всю геологическую работу на Дальнем Севере, Героя Социалистического Труда. Участие В. А. Цареградского в альманахе было бы весьма ценным, равно как и таких «старых колымчан», как геологи А. П. Васьковский, Б. Л. и Л. А. Снятковы, Овсянников и ряд других.
Интересен отдел «Заметки натуралиста» — только эти заметки надо делать более сжато. Были бы полезны статьи или очерки о лесном хозяйстве Колымы со всеми его особенностями — о даурской лиственнице, которая достигает на Дальнем Севере триста лет, о карликовой березе, о рябиновых кустах, о тальнике, цвет которого меняется за весну несколько раз. Краеведческий очерк включит в себя и рассказы о рыбах, о птицах, о зверях колымских лесов и бесспорно будет полезен всем, и в первую очередь — молодым товарищам, желающим знать как можно больше о том крае, куда они приехали жить и работать.
274
Цареградский Валентин Александрович (1902–1990) — геолог, один из первооткрывателей месторождений золота и других полезных ископаемых на Колыме и Индигирке. Звание Героя Социалистического Труда присвоено в 1944 г. Генерал-майор, с 1948 — заместитель начальника треста «Дальстрой» по геологоразведке. В некоторых современных источниках (о которых не мог знать Шаламов) приводятся данные о косвенном соучастии В. А. Цареградского в репрессиях на Колыме в 1937–1938 гг. Ср.: Соучастники: архив Козлова. Т. 1 / Сост. С. С. Виленский, К. Б. Николаев. М.: Возвращение, 2012.