Зураб решает поступить в юридический институт, чтобы лучше понимать таких людей, как Энвер, чтобы умело и успешно бороться за их душу.
Повесть имеет немало достоинств. Материал ее достоверен, характеры двух главных героев намечены с достаточной четкостью, да лесник Арсентий — живой человек. Удачна композиция повести — лишних сцен в ней нет. Психологии и Зураба, и Энвера показаны вполне достоверно, без фальши.
В повести есть художественные подробности, говорящие о хорошем писательском глазе автора («тихий шелест» угля при падении сверху; угольная пыль на лице, которая «скрывает чувства»; ноги, обутые в резиновые сапоги, «проваливаются в уголь» и мн. др.).
Все производственные описания сделаны экономно, грамотно и свежо (работа лесогонов, взрыв и др.).
С любовью изображен старый абхазский быт (сцены у лесника Арсентия).
Немало в повести и недостатков. Вряд ли правильна трактовка Энвера как некоего лермонтовского героя, гордого отщепенца романтического склада, обиженного обществом. В жизни все это гораздо проще. Привлекательное, романтическое в Энвере — маска, та самая личина, которую наденет на себя уголовный рецидив. Энвер, хотя и не настоящий «блатной», но отравлен навсегда блатным миром. Конечно, это Энвер в глазах Зураба, в его восприятии это — правильно, но авторское осуждение Энвера должно быть выражено более четко.
Вернее, точнее, правдивее показан в повести образ Зураба. Все его поступки, размышления — достоверны, хотя и не отличаются мудреностью. Характер Зураба — достижение автора, тогда как фигура Энвера — просчет.
Слабы сцены со Светланой, и сама Светлана изображена бледно, вяло. Это — образ не живой.
Напрасно автор включил в повесть анекдоты столетней давности: о Багратионе и его носе[286], о бумажнике, о «гаке» и др. Рассказ о шотландских пивоварах хорошо известен из переводов Маршака, а «молния, как чиркнувшая спичка» — взята напрокат из чеховской «Степи».
Язык повести имеет много недочетов. Много манерных, вычурных описаний:
«Ночь надула щеки и выпустила ветерок».
«Поезд уронил человека и помчался дальше».
«Каблучки ее туфель, как врач больного, выстукивают грудь земли».
«Глупышка-ветер ласкал щеки Энвера».
«На воле он смотрел на жизнь сквозь пальцы, а теперь он смотрел на нее сквозь тюремную решетку».
«Консервы звуков».
«Душа ударила в набат злости».
«Дать отставку своей мысли».
«Знает, что Энвер способен на все, может носком башмака сыграть на губах человека, как на клавишах, и это доставит ему истинное наслаждение, свойственное тому, что испытывает музыкант».
Много шаблона, штампа. Автор недостаточно требователен к языку — ведь в писательском деле не должно быть никаких скидок.
«Лицо ее освещалось чарующией улыбкой».
«Мир, покрытый черной шалью ночи, спит».
«Тень задумчивости лежала на нем. В белой рубашке, чудесно оттеняющей черные волосы, он выглядел хорошо» и т. д. и т. п.
«Они не кидались друг на друга, и это было большим плюсом в их отношениях».
Как тут не вспомнить о канцелярите К. Чуковского!
Примеры легко умножить.
Автору можно рекомендовать много и тщательно поработать над языком рассказа, устраняя все вычурное, манерное, добиваясь свежести, ясности, краткости и простоты.
Для «Нового мира» повесть «Мираж» не представляет интереса.
(В. Шаламов)
Уважаемый тов. Кубрава!
По поручению редакции журнала «Новый мир» я ознакомился с Вашей повестью «Роса и пепел», ранее называвшейся «Мираж».
Ваша прежняя повесть подверглась значительной переработке. Повесть расширена, сюжет ее изменен, введены новые персонажи, изменена акцентировка произведения, исчез «мираж», составлявший ранее главную мысль повести. Эти переделки сделаны отнюдь не по моим замечаниям. От коренной переработки повесть только проиграла, «оказенилась». Пропала свежесть трактовки банальной темы о перевоспитании блатаря. Внезапный отъезд Энвера, «мираж» добросердечного Зураба, который был настолько экспансивен, что собирался даже стать юристом, — все эти сюжетные элементы прежнего варианта повести были психологически достоверными, правдивыми. Вместо этого новый вариант повести (главный герой прежней был Зураб, живой абхазский характер) заканчивается банальным из банальнейших вариантов «перековки». Теперь Энвер не бежит, не исчезает, а спасает раненого Зураба от ножа своих бывших товарищей, и эта «очистительная» драма на глазах сотрудников милиции окончательно приобщает Энвера к «коллективу». Но ведь такой сюжетный оборот — это штамп, шаблон. Именно такого рода «повороты» нужно изгонять из художественного произведения беспощадно.
286
Имеется в виду известный эпизод из воспоминаний Е. Багратиона:
«Однажды, когда неприятель сильно напирал на части Багратиона (он командовал 2-й дивизией в 12-м году) и положение было серьезное, он занят был обсуждением дальнейших распоряжений. Вдруг вбегает взволнованный адъютант и докладывает: “Ваше сиятельство, неприятель на носу!” Багратион, видя возбужденное состояние адъютанта, чтобы охладить его нервность, улыбаясь, спокойно спрашивает: “На чьем носу? На твоем или на моем?” Надо вам сказать, что Багратион по происхождению был грузин и нос имел длинный, а его адъютант отличался коротким носом. Так вот, Багратион ответил: “Если на моем носу, то, значит, далеко, а если на твоем — следует принимать экстренные меры”».***кав***