Я: Снимите, пожалуйста, с полки вот эту книжку серенькую. Да-да, Багрицкого... Сколько она стоит?
Продавщица: Семь шестьдесят.
Я: Деньги платить вам или в кассу?
Продавщица (деликатно): Только, товарищ, это ведь стихи...
Я: Ну, ничего, пусть стихи.
В номере со мной живут два молоденьких студента-электрика (на практике) — оба маленькие, худенькие, оба в очках, оба привязывают к кровати гимнастические пружины, оба жмут в карманах резиновые мячи — копят силу, подражая юности Теодора Рузвельта, кто, как известно, сделал из себя, щупленького, подслеповатого юноши, — знаменитого охотника на львов. О Рузвельте я еще с ними побеседую. Четвертая койка была свободна с вечера, но в середине ночи на нее рухнуло какое-то тяжелое тело, зазвенели пружины, и «номерная» девушка, увидев, что я открыл глаза, попросила прочесть ей вслух (она — неграмотная) документы нового соседа: главный инженер котлонадзора по Московской области. Утром он исчез, и я так и не мог рассмотреть эту пьяную рожу при дневном свете.
Люся, милая, думай обо мне побольше. Крепко тебя целую, желаю счастья, здоровья, покоя.
В.
Передай сердечный мой привет, особенно добрый и теплый Ольге Сергеевне[59]. Пусть она поймет меня хорошо и увидит мою глубочайшую привязанность, уважение и доверие, которые прочно утвердились во мне, несмотря на краткое наше знакомство. Евгении Николаевне[60], которая очень, очень, очень мне понравилась, лучшие приветы. Ее любезной запиской я, конечно, не могу воспользоваться — я просто не читал тогда текста, да и не об этом просил. Ну, объясню при личной встрече. К тому же и в четверг, по-видимому, я не смогу быть в Москве.
Нине не забудь передать мои приветы, особым образом для меня важные.
Всем твоим — всегдашние лучшие пожелания. Я приеду в Измалково[61] или в субботу вечером или в воскресенье утром (при любой погоде).
Еще раз — целую.
В.
На поезд я успел попасть — минут за 10 приехал. С заездом в Потаповский.
Самое главное: Если Б. Л. захочет меня видеть, то все перестроить применительно к времени, назначенному им. Если 22-го он видеть меня не сможет, то расширить время моей работы (если Женя не возражает, я хотел бы именно у нее). Пора уже всем этим начать заниматься, «откинув незабудки, здесь помещенные для шутки».
Всем привет.
В.
Видала ли Алигер[62]? Ей можно просто выбрать десятка два из более «нейтральных».
В.
Туркмен, 3 июля 1956 г.
Дорогая Люся.
Счел я за благо в Измалково больше не ездить...<...>[63]
Переписка с О. С. Неклюдовой[64]
Туркмен, 24 июля 1956 г.
Оля, милая, доехал я хорошо и жалею только, что ты так бездарно просидела последние часы пред моим отъездом. Только дома увидел, как я устал — спал полдня и вечер понедельника, ночь и сейчас во вторничное утро безбожно дремлю. Записку эту пишу я напрасно — почтовое ведомство доставит ее, наверное, после моего приезда. Приеду я в субботу вечером, по всей вероятности. Целую.
<В. Ш.>
2/VIII <1956>
От тебя не было ни одного письма, и я написала тебе два. Мне почему-то кажется, что ты ко мне переменился. Что тому причиной — не знаю. Мне кажется все случившееся невероятным, и невероятен благополучный конец. Люди встанут между нами, женщины, которые все, не исключая и Люськи[65], обозлены. Они мелочны и сварливы, любопытны и подлы, суетны и завистливы. Они разлучат нас вот теперь же, в этот твой приезд — я в этом почти уверена. Женя[66] со своей стороны очень об этом постарается — она не потеряла надежду на то, что ты ею увлечешься, и все будет делать для того, чтобы посеять меж нами вражду. <...> У меня скверные предчувствия — мы непременно из-за баб поссоримся. Сейчас я не чувствую, что ты около меня, что ты любишь. Да ведь ты и говорил мне, что ты еще не любишь. Сейчас ты от меня так далеко, что я почти не верю, что ты был. И, действительно, был ли ты? Или это все-таки мое воображение.
7/VIII <1956>
Дорогой мой!
Очень скучаю и все время мысленно с тобой разговариваю. О всякой мелочи хочется рассказать тебе.
Вспомнила, что как-то весной, незадолго до встречи с тобой, а может быть, и после первого знакомства видела странный сон: будто бы в моей комнате за столом, напротив меня, сидит князь Мышкин («Идиот»). Нас разделяет только стол. Я удивилась и спросила его, как это могло случиться, что мы встретились, ведь мы не современники. Он сказал что-то невнятное о времени, которого уже не существует, и добавил: «Нас роднит трагическое несоответствие с действительностью». Что-то в этом роде, обо мне (т. е. об Аде), ты сказал очень хорошо в письме по поводу «Ветра»[67].
59
Имеется в виду писательница Ольга Сергеевна Неклюдова. Она была подругой О. В. Ивинской.
60
Анучина Евгения Николаевна — писательница, родственница расстрелянного в 1937 г. поэта Павла Васильева.
61
Измалково — деревня рядом с писательским поселком Переделкино, где проводили лето многие из знакомых Шаламова.
63
Дальнейшее содержание письма в книге И. И. Емельяновой не приведено. В последующие годы Шаламов называл эту историю «одной из больных моих нравственных травм» (см. его письмо Н. Я. Мандельштам в сентябре 1965 г. в т. VI наст. изд.).
64
Основная часть переписки В. Т. Шаламова с О. С. Неклюдовой напечатана в т. VI наст. изд. В этом томе приводится ранее не публиковавшаяся переписка из архива О. С. Неклюдовой в РГАЛИ (ф. 2509, ед. хр. 30, 56).
67
«Ветер срывает вывески» — неопубликованный роман О. С. Неклюдовой. Ада — автобиографическая героиня романа.