В Бреттене к нам пришла депутация студентов с заявлением, что бесконечные переходы перед лицом неприятеля им не нравятся и что они просят отпустить их. Им, разумеется, ответили, что перед лицом неприятеля никого отпустить нельзя; но если они хотят дезертировать, то это их дело. После этого приблизительно половина роты ушла; оставшиеся продолжали дезертировать поодиночке, так что вскоре остались только одни стрелки. Вообще студенты на протяжении всего похода показали себя вечно недовольными и боязливыми барчуками, которые всегда претендовали на то, чтобы их посвящали во все оперативные планы, жаловались на натертые ноги и ворчали, если поход не представлял всех удовольствий каникулярной экскурсии. Среди этих «представителей интеллигенции» исключение составляли только несколько человек, проявивших действительно революционный характер и замечательное мужество.
Как нам впоследствии сообщили, неприятель вступил в Бреттен через полчаса после нашего ухода. Мы прибыли в Этлинген; там г-н Корвин-Вирзбицкий предложил нам отправиться в Дурлах, где Беккер должен был удерживать неприятеля до тех пор, пока не будет завершена эвакуация Карлсруэ. Виллих послал одного шеволежера с запиской к Беккеру, чтобы узнать, сможет ли тот продержаться еще некоторое время; посланный вернулся через четверть часа с известием, что встретил на дороге войска Беккера, которые уже полностью отступали. Поэтому мы отправились в Раштатт, где концентрировалось все войско.
Дорога в Раштатт представляла картину величайшего беспорядка. Множество самых различных отрядов двигалось походным порядком или пестрой толпой располагалось на стоянку, и мы лишь с трудом смогли собрать своих бойцов в одном месте под палящими лучами солнца, среди общей суматохи. На гласисе крепости Раштатта расположились лагерем пфальцские войска и несколько баденских батальонов. Число пфальцских войск очень сократилось. Еще до сражения при Убштадте гг. Циц и Бамбергер созвали в Карлсруэ лучший отряд, рейнско-гессенский. Эти храбрые воители за свободу возвестили отряду, что все, дескать, погибло, что превосходство сил неприятеля слишком велико, что все еще могут вернуться домой целыми и невредимыми; что они — парламентский болтун Циц и мужественный Бамбергер — не хотят, чтобы на их совести была невинно пролитая кровь и прочие ужасы, и потому они объявляют отряд распущенным. Бойцы рейнско-гессенского отряда были, разумеется, до того возмущены этим бесчестным предложением, что хотели арестовать и расстрелять обоих предателей; Д'Эстер и пфальцское правительство также распорядились разыскать их и арестовать. Но почтенные граждане уже успели скрыться, и дальнейший ход кампании за имперскую конституцию храбрый Циц наблюдал уже в полной безопасности из Базеля. Как в сентябре 1848 г. со своим «призывом к решительным действиям»[105], так и в мае 1849 г. г-н Циц был в числе тех парламентских хвастунов, которые больше всего побуждали народ к восстанию, и оба раза он занял почетное место среди тех, кто раньше других во время восстания бросал народ на произвол судьбы. И при Кирхгеймболандене г-н Циц в числе первых обратился в бегство, в то время как его стрелки сражались и гибли под пулями.
Рейнско-гессенский отряд, и без того уже, подобно другим отрядам, очень ослабленный дезертирством, павший духом в связи с отступлением в Баден, сразу потерял всякую выдержку. Часть бойцов рассеялась и разошлась по домам; другая часть была переформирована и сражалась до конца кампании. Остальные пфальцские отряды, находясь под Раштаттом, были деморализованы сообщением, что все, кто вернется домой до 5 июля, получат амнистию. Больше половины людей разбежалось, батальоны таяли, доходя до размера роты, младшие офицеры большей частью разошлись, а остававшиеся еще войска в количестве менее 1200 человек уже почти ни на что не годились. И наш отряд, хотя он отнюдь не поддавался унынию, все же был ослаблен потерями, болезнями, дезертирством студентов и немногим превышал 500 человек.
Мы расположились на постой в Куппенгейме, где уже стояли другие отряды. На следующее утро я отправился с Виллихом в Раштатт, где опять встретил Молля.
Тем жертвам баденского восстания, которые в той или иной мере принадлежали к образованным классам, в прессе, в демократических союзах воздаются всякого рода почести в стихах и прозе. Но никто не поминает ни словом о сотнях и тысячах рабочих, которые вынесли на себе всю тяжесть боев и пали на полях сражений, о тех, которые заживо сгнили в раштаттских казематах, или о тех, которым теперь за границей, единственным из всех эмигрантов, приходится в изгнании испить до дна горькую чашу нужды. Эксплуатация рабочих — стародавнее и слишком привычное явление, чтобы наши официальные «демократы» могли видеть в рабочих что-нибудь иное, чем легко воспламеняющийся материал, годный лишь на то, чтобы быть объектом агитации и эксплуатации или служить пушечным мясом. Наши «демократы» слишком невежественны и слишком проникнуты буржуазным духом, чтобы постичь революционное положение пролетариата, постичь будущее рабочего класса. Поэтому им ненавистны также те истинно-пролетарские характеры, которые слишком горды для того, чтобы льстить им, слишком проницательны, чтобы дать себя использовать этим «демократам», но которые все же выступают с оружием в руках каждый раз, когда дело идет о свержении существующей власти, и которые во всяком революционном движении непосредственно представляют партию пролетариата. Но если так называемые демократы не заинтересованы в том, чтобы оценивать по достоинству таких рабочих, то долг партии пролетариата — воздать им по заслугам. И к лучшим из этих рабочих принадлежал Иосиф Молль из Кёльна.
105
Выступая 17 сентября 1848 г. во Франкфурте-на-Майне на многолюдном народном собрании протеста против бездеятельности Франкфуртского парламента, против его предательской политики в шлезвиг-гольштейнском, вопросе, Ф. Циц возражал против посылки парламенту каких-либо адресов и заявил, что теперь пришло время «для решительных действий».