По мере усиления реакции растут, конечно, и силы революционной партии. Огромная масса сельского населения, разоренная последствиями парцелляции земли, бременем налогов и чисто фискальным и вредоносным, даже с буржуазной точки зрения, характером большей части налогов, разочаровалась в обещаниях Луи-Наполеона и реакционных депутатов, бросилась в объятия революционной партии и заявляет о своей приверженности к социализму, правда, пока еще очень примитивному и буржуазному. Насколько революционно настроены даже наиболее легитимистские департаменты, доказывают последние выборы в департаменте Гар, центре роялизма и «белого террора» в 1815 г., где теперь был выбран «красный»[145]. Мелкая буржуазия, угнетаемая крупным капиталом, который опять занимает и в торговле, и в политике совершенно такое же положение, как при Луи-Филиппе, последовала за сельским населением. Перемена так велика, что даже предатель Марраст и газета бакалейных лавочников «Siecle» должны были высказаться за социалистов. Отношение различных классов друг к другу, иным выражением которого является взаимоотношение политических партий, в настоящее время почти такое же, каким оно было 22 февраля 1848 года. Только теперь речь идет о других вещах, рабочие гораздо более сознательны, и, кроме того, в движение втянут и завоеван для революции класс, остававшийся до сих пор политически безжизненным, класс крестьян.
В этом кроется необходимость для господствующей буржуазии попытаться возможно скорее упразднить всеобщее избирательное право; и эта необходимость в свою очередь является залогом скорой победы революции, даже если отвлечься от международных отношений.
О том, какое в общем создалось напряженное положение, можно судить уже по комическому законопроекту народного представителя Прадье, который пытается предотвратить государственные перевороты и революции при помощи декрета Национального собрания, насчитывающего до 200 параграфов. А как мало финансовая аристократия доверяет здесь, как и в других столицах, внешне восстановленному «порядку», можно видеть из того, что различные ветви династии Ротшильдов несколько месяцев тому назад продлили компанейское соглашение только на один год — неслыханно короткий период в анналах крупной торговли.
В то время как континент в течение последних двух лет был занят революциями, контрреволюциями и неразрывно с ними связанными нескончаемыми ораторскими упражнениями, промышленная Англия преуспевала в совершенно другой области: она переживала промышленное процветание. Разразившийся in due course {в положенный срок. Рвд.} осенью 1845 г. торговый кризис дважды был прерван — в начале 1846 г. благодаря решениям парламента о свободе торговли[146] и в начале 1848 г. — февральской революцией. Масса товаров, давивших на заокеанские рынки, за этот промежуток времени постепенно нашла сбыт. К тому же, февральская революция устранила именно на этих рынках конкуренцию континентальной промышленности, между тем как английская промышленность потеряла на разорении континентального рынка немногим больше того, что она и без того потеряла бы в дальнейшем ходе кризиса. Февральская революция, которая временно почти совершенно приостановила деятельность континентальной промышленности, тем самым помогла англичанам довольно легко пережить год кризиса, в значительной мере содействовала ликвидации скопившихся запасов на заокеанских рынках и сделала возможным новый подъем промышленности весной 1849 года. Этот подъем, который, впрочем, распространился также и на значительную часть континентальной промышленности, достиг за последние три месяца такого уровня, что, по утверждению фабрикантов, они никогда не переживали такого хорошего времени, — утверждение, которое всегда делается накануне кризиса. Фабрики завалены заказами и работают усиленным темпом, изыскиваются всякие средства, чтобы обойти билль о десятичасовом рабочем дне и выиграть новые часы труда. Новые фабрики в большом количестве строятся во всех частях промышленных округов, а старые — расширяются. Наличные деньги устремляются на рынок, незанятый капитал хочет воспользоваться моментом всеобщей наживы, дисконт питает спекуляцию, устремляется в производство или в торговлю сырьем, почти все товары повышаются в цене абсолютно, и все без исключения — относительно. Одним словом, Англия осчастливлена «процветанием» в его наиболее полном выражении, и спрашивается только, как долго продлится это упоительное время. Во всяком случае не очень долго. Многие из крупнейших рынков, в частности Ост-Индия, уже почти переполнены. Даже теперь товары предпочтительно вывозятся не столько на действительно крупные рынки, сколько на базы мировой торговли, с которых товары могут быть направлены на наиболее благоприятные рынки. При том колоссальном увеличении производительных сил, которое наблюдалось в английской промышленности в 1846–1847 гг. и особенно в 1849 г. по сравнению с 1843–1845 гг. и которое все еще продолжается и сейчас, остающиеся еще рынки, в особенности северо- и южноамериканские, а также австралийские, скоро точно так же будут переполнены. А при первых известиях об этом переполнении одновременно начнется «паника» в сфере спекуляции и в производстве — может быть, уже в конце весны, самое позднее в июле или в августе. Но этот кризис, благодаря тому, что он должен совпасть с большими событиями на континенте, будет иметь совершенно другие результаты, чем все предыдущие. Если до сих пор каждый кризис был сигналом к новому успеху промышленной буржуазии, к новой ее победе над землевладением и над финансовой буржуазией, то этот кризис будет началом современной английской революции, революции, в которой Кобден возьмет на себя роль Неккера.
146
Речь идет о принятом английским парламентом в июне 1846 г. билле об отмене хлебных законов. Так называемые хлебные законы, направленные на ограничение или запрещение ввоза хлеба из-за границы, были введены в Англии в интересах крупных землевладельцев-лендлордов. Принятие билля 1846 г. означало победу промышленной буржуазии, боровшейся против хлебных законов под лозунгом свободы торговли.