В начале октября Законодательное национальное собрание снова открыло свои заседания — tantum mutatus ab illo!{9} Его физиономия совершенно преобразилась. Неожиданное отклонение пересмотра конституции со стороны департаментских советов вернуло его в пределы конституции и напомнило ему о пределах его существования. Орлеанистам стали внушать подозрения паломничества легитимистов в Эмс, легитимистов начали тревожить сношения орлеанистов с Лондоном[40], газеты обеих фракций раздували огонь и взвешивали взаимные притязания своих претендентов. Орлеанисты вместе с легитимистами злились на происки бонапартистов, проявившиеся в августейших поездках президента, в его более или менее явных попытках сбросить с себя конституционную узду, в заносчивом языке бонапартистских газет; Луи Бонапарт, со своей стороны, злился на Национальное собрание, которое признавало право на конспирацию только за легитимистами и орлеанистами, и на министерство, которое постоянно изменяло ему в пользу этого Национального собрания. Наконец, в самом министерстве произошел раскол по вопросу о римской политике и предложенном министром Пасси подоходном налоге, который консерваторы честили как социалистический.
Одним из первых предложений министерства Барро во вновь собравшемся Законодательном собрании было требование кредита в 300000 франков для уплаты вдовьей пенсии герцогине Орлеанской. Национальное собрание согласилось на это и прибавило к реестру долгов французской нации сумму в 7 миллионов франков. Между тем как Луи-Филипп продолжал таким образом с успехом играть роль «pauvre honteux» — стыдливого нищего, — министерство не решалось предложить Собранию увеличить содержание Бонапарта, а Собрание не казалось склонным разрешить эту надбавку, и Луи Бонапарт, как всегда, стоял перед дилеммой: Aut Caesar, aut Clichy!{10}
Второе требование министерства относительно кредита в 9 миллионов франков для покрытия издержек по римской экспедиции еще более усилило натянутые отношения между Бонапартом, с одной стороны, и министрами и Национальным собранием — с другой. Луи Бонапарт обнародовал в «Moniteur» письмо к своему адъютанту Эдгару Нею, в котором он связывал папское правительство конституционными гарантиями. Папа, со своей стороны, издал обращение: «motu proprio»[41], в котором отвергал всякое ограничение своей восстановленной власти. Письмо Бонапарта с умышленной нескромностью приподнимало занавес над его кабинетом, чтобы выставить его самого перед взорами, галерки в качестве благожелательного, ноне признанного даже в собственном доме и скованного гения. Он не в первый раз кокетничал «затаенными взмахами крыльев свободной души»[42]. Тьер, докладчик комиссии, совершенно игнорировал взмахи крыльев Бонапарта и ограничился тем, что перевел папское обращение на французский язык. Не министерство, а Виктор Гюго сделал попытку выручить президента, предложив Национальному собранию высказать свое одобрение письму Наполеона. «Allons donc! Allons donc!» {«Полноте! Полноте!» Ред.} — таким непочтительно-легкомысленным восклицанием похоронило большинство предложение Гюго. Политика президента? Письмо президента? Сам президент? «Allons donc! Allons donc!» Кто же принимает г-на Бонапарта всерьез? Думаете ли вы, г-н Виктор Гюго, что мы верим вам, будто вы верите в президента? «Allons donc! Allons donc!»
Наконец, разрыв между Бонапартом и Национальным собранием был ускорен благодаря прениям по поводу проекта возвращения Орлеанов и Бурбонов в страну. За отсутствием министерства кузен президента {принц Наполеон Бонапарт. Ред.}, сын экс-короля Вестфалии, внес в палату это предложение, которое имело целью не что иное, как поставить легитимистских и орлеанистских претендентов на одну доску с бонапартистским претендентом или, вернее, ниже его, так как он, по крайней мере, фактически стоял на вершине государственной власти.
Наполеон Бонапарт был достаточно непочтителен, чтобы соединить в одно предложение возвращение изгнанных королевских фамилий и амнистию июньским инсургентам. Негодование большинства тотчас же заставило его взять назад это кощунственное сочетание святого и нечестивого, королевской породы и пролетарского исчадия, неподвижных звезд общества и его блуждающих болотных огоньков, и отвести должное место каждому из двух предложений. Большинство энергично отвергло проект призвания в страну королевских фамилий, и Берье, Демосфен легитимистов, не оставил никаких сомнений насчет значения этого вотума. Разжалование претендентов в простые граждане — вот цель, которую преследуют! Их хотят лишить ореола святости, последнего уцелевшего у них величия, величия изгнания! Что подумали бы о том из претендентов, — воскликнул Берье, — который, забыв свое высокое происхождение, вернулся бы во Францию жить здесь простым частным лицом? Яснее нельзя было сказать Бонапарту, что он ничего не выиграл своим присутствием в стране, что если он нужен был объединенным роялистам здесь, на президентском кресле, в качестве нейтральной личности, то настоящие претенденты на корону должны были оставаться скрытыми от непосвященных взоров туманом изгнания.
40
В окрестностях Лондона, в Клэрмонте, жил бежавший из Франции после февральской революции 1848 г. Луи-Филипп.
41
42
Из стихотворения немецкого поэта Г. Гервега «С гор» («Aus den Bergen»). См. H. Herwegh. «Gedichte eines Lebendigen» («Стихи живого человека»).