Неистовее всего ее органы обрушиваются на «парижских лавочников». Лавочники Парижа избрали июньского инсургента своим представителем! Это значит: второй июнь 1848 г. невозможен; это значит: второе 13 июня 1849 г. невозможно; это значит: моральное влияние капитала сломлено, буржуазное Собрание представляет только буржуазию; это значит: крупная собственность погибла, так как вассал ее — мелкая собственность — ищет себе спасения в лагере лишенных собственности.
Партия порядка прибегает, разумеется, к своему неизбежному трафаретному приему: «Больше репрессий!» — кричит она. — «Удесятерить репрессии!» Но ее репрессивная сила уменьшилась в десять раз, тогда как сопротивление увеличилось в сто раз. Разве самое главное орудие репрессии, армия, не нуждается в репрессии? И партия порядка говорит свое последнее слово: «Надо сломать железное кольцо легальности, в котором мы задыхаемся. Конституционная республика невозможна. Мы должны бороться своим настоящим оружием; с февраля 1848 г. мы боролись с революцией ее же оружием и на ее же почве, мы приняли ее учреждения; конституция — крепость, которая защищает осаждающих, а не осажденных! Во чреве троянского коня мы прокрались в священный Илион, но, не в пример нашим предкам, грекам{14}, мы не завоевали вражеского города, а сами попали в плен».
В основе конституции лежит всеобщее избирательное право. Уничтожение всеобщего избирательного права — вот последнее слово партии порядка, последнее слово буржуазной диктатуры.
Всеобщее избирательное право признало право буржуазии на эту диктатуру 4 мая 1848 г., 20 декабря 1848 г., 13 мая 1849 г., 8 июля 1849 года. Всеобщее избирательное право осудило само себя 10 марта 1850 года. Господство буржуазии как вывод и результат всеобщего избирательного права, как категорический акт суверенной воли народа — вот смысл буржуазной конституции. Но что за смысл имеет конституция с того момента, как содержание этого избирательного права, этой суверенной волн народа, не сводится более к господству буржуазии? Разве не прямая обязанность буржуазии регулировать избирательное право так, чтобы оно хотело разумного, т. е. ее господства? Разве всеобщее избирательное право, каждый раз уничтожая существующую государственную власть и каждый раз снова воссоздавая ее из себя, не уничтожает тем самым всякую устойчивость, не ставит ежеминутно на карту все существующие власти, не подрывает авторитета, не грозит возвести в авторитет самое анархию? Кто еще станет сомневаться в этом после 10 марта 1850 года?
Отвергая всеобщее избирательное право, в которое она драпировалась до сих пор, из которого она черпала свое всемогущество, буржуазия открыто признается: «Наша диктатура до сих пор существовала по воле народа, отныне она будет упрочена против воли народа». И вполне последовательно она ищет себе теперь опоры не во Франции, а вне ее, за границей, в нашествии.
Вместе с призывом к нашествию этот второй Кобленц[53], избравший своей резиденцией самое Францию, возбуждает против себя все национальные страсти. Нападая на всеобщее избирательное право, он дает всеобщий предлог для новой революции, а революции нужен именно такой предлог. Всякий частный предлог разъединил бы фракции революционной лиги и заставил бы выступить наружу их различия. Но всеобщий предлог оглушает полуреволюционные классы, он позволяет им обманывать себя насчет определенного характера грядущей революции, насчет последствий их собственных поступков. Всякая революция нуждается в банкетном вопросе. Всеобщее избирательное право — вот банкетный вопрос новой революции.
Но, отказываясь от единственно возможной формы своей объединенной власти, от самой могучей и самой полной формы своего классового господства, от конституционной республики, и бросаясь назад, к низшей, неполной, более слабой форме, к монархии, соединенные буржуазные фракции сами произнесли себе приговор. Они напоминают того старика, который, желая вернуть себе юношескую свежесть, достал свое детское платье и попытался напялить его на свои дряхлые члены. За их республикой была лишь та заслуга, что она была теплицей для революции.
53