Таким образом, это означает, что после десятимесячного заключения, во время которого ни усердие полиции, ни проницательность королевского прокурора не в состоянии были создать и тени состава преступления, — вся процедура должна начаться заново, чтобы, быть может, после еще одного годичного следствия дело было в третий раз возвращено следователю.
Это столь вопиющее нарушение закона объясняется следующим. Правительство как раз теперь подготовляет создание высшей судебной инстанции, которая должна быть составлена из самых раболепных элементов. Так как в суде присяжных правительство неизбежно потерпело бы поражение, то ему необходимо тянуть с окончательным разбирательством этого дела до тех пор, пока оно не сможет передать его новому суду, который, конечно, даст все гарантии короне и никаких — подсудимым.
Не было ли бы гораздо честнее со стороны прусского правительства королевским декретом сразу же вынести узникам приговор, следуя по стопам Луи Бонапарта?
Остаюсь, милостивый государь, Вашим покорнейшим слугой
Пруссак{7}
Лондон, 29 января 1852 г.
Написано Ф. Энгельсом
Впервые опубликовано на немецком языке в книге: «Der Briefwechsel zwischen Friedrich Engels und Karl Мап, Erster Band, Stuttgart, 1913
Печатается по рукописи
Перевод с английского
Ф. ЭНГЕЛЬС
ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЕ ПРИЧИНЫ ОТНОСИТЕЛЬНОЙ ПАССИВНОСТИ ФРАНЦУЗСКИХ ПРОЛЕТАРИЕВ В ДЕКАБРЕ ПРОШЛОГО ГОДА
I
Со 2 декабря прошлого года весь интерес, который только способна возбудить иностранная или, по крайней мере, европейская политика, привлек к себе удачливый и беззастенчивый игрок — Луи-Наполеон Бонапарт. «Что он предпринимает? Собирается ли он воевать и с кем? Собирается ли он вторгнуться в Англию?» Эти вопросы непременно ставятся всюду, где только обсуждаются европейские дела.
И действительно, есть что-то поразительное в том, что произошло: сравнительно безвестный авантюрист, вознесенный игрой случая на пост главы исполнительной власти великой республики, захватывает между заходом и восходом солнца важнейшие пункты столицы, выметает парламент точно мусор, за два дня подавляет восстание в столице, в течение двух недель усмиряет волнения в провинции, навязывает себя в результате показных выборов целому народу и немедленно же устанавливает конституцию, вручающую ему всю власть в государстве. Подобного случая и подобного позора не знал еще ни один народ, с тех пор как преторианские легионы гибнущего Рима выставили Империю на торги, продавая ее тому, кто больше заплатит. И вот буржуазная пресса Англии от «Times» до «Weekly Dispatch»[110], начиная с декабрьских дней, не упускала ни одного случая, чтобы не излить свое добродетельное негодование по адресу военного деспота, предателя, уничтожившего свободу в своей стране, душителя печати и т. п.
Однако, относясь к Луи-Наполеону со всем презрением, какого он заслуживает, мы все же не думаем, чтобы органу рабочего класса[111] подобало присоединяться к этому хору крикливых хулителей, участники которого — газеты биржевых дельцов, хлопчатобумажных лордов и земельных аристократов — стараются превзойти друг друга в отборной брани. Этим джентльменам не мешало бы напомнить настоящее положение вещей. Они имеют все основания вопить, так как все, что Луи-Наполеон отобрал у других, он отнял не у рабочего класса, а именно у тех классов, чьи интересы в Англии представляет вышеупомянутая часть прессы. Это не значит, что Луи-Наполеон с таким же удовольствием не ограбил бы и рабочий класс, отобрав у него все, что только мог бы пожелать. Дело в том, что в декабре прошлого года у французского рабочего класса нечего было грабить, ибо все, что можно было у него отнять, уже было отнято в течение трех с половиной лет парламентского правления буржуазии после великого поражения в июне 1848 года. Действительно, что еще оставалось отнять у рабочих накануне 2 декабря! Избирательное право? — Они были лишены его майским избирательным законом 1850 года. Право собраний? — Оно давно было сделано монополией «надежных» и «благонамеренных» классов общества. Свободу печати? — Подлинная пролетарская печать была потоплена в крови повстанцев — участников великой июньской битвы, а тень этой печати, пережившая ее на некоторое время, давно исчезла под гнетом законов о затыкании рта, которые пересматривались и совершенствовались каждой последующей сессией Национального собрания[112]. Их оружие? — Были использованы все предлоги, чтобы добиться исключения из национальной гвардии всех рабочих и сохранения оружия только в руках более состоятельных классов общества.
110
111
Речь идет о еженедельном органе чартистов
112
Имеется в виду ряд законов о печати, принятых Учредительным и Законодательным собраниями (9—11 августа 1848 г., 27 июля 1849 г., в июле 1850 г.), которые вводили высокий денежный залог для издания газеты, штемпельный сбор на газеты и брошюры, а также суровые наказания за нападки на «принцип собственности и семейное право», за «подстрекательства к гражданской войне». Эти законы фактически ликвидировали свободу печати и слова во Франции.
Энгельс называет эти законы «законами о затыкании рта» по аналогии с тем, как в Англии называли шесть реакционных актов, принятых английским парламентом в 1819 г. и упразднивших неприкосновенность личности, свободу печати и собраний.