«Один близко знакомый французский гражданин» показывает г-ну Виллиху и К° брюссельский «Precurseur». Он показывает им то, чего не существует. В действительности существует антверпенский «Precurseur»[389]. Систематические искажения и измышления в области топографии и хронологии составляют существенную функцию благородного сознания. Для его идеальных произведений подходят только такие рамки, как идеальное время и идеальное пространство.
Чтобы доказать, что эта идея, а именно статья в брюссельском «Precurseur» «исходила от» Маркса, г-н Виллих уверяет: «от француза она не исходила». Эта идея вообще не исходила от кого-либо! «Для этого она была слишком а propos». Mon dieu {Боже мой. Ред.}, почему бы идее, которую сам г-н Виллих может выразить лишь по-французски, не исходить от француза? Но каким образом здесь вообще вдруг очутился француз, о благородное сознание? Что за дело французу до Виллиха, Шрамма, бывшего русского офицера и брюссельского «Precurseur»?
Рупор мыслей благородного сознания начинает не вовремя говорить громко и выдает, что оно а propos сочло нужным выбросить одно необходимое промежуточное звено. Вставим его обратно.
Еще до того, как Шрамм вызвал на дуэль г-на Виллиха, француз Бартелеми условился о дуэли с французом Сонжоном; последняя должна была состояться в Бельгии. Бартелеми выбрал себе в качестве секундантов Виллиха и Видиля. Сонжон выехал в Бельгию. Тем временем произошел инцидент с Шраммом. И вот обе дуэли должны были состояться в один день. Сонжон не явился на место поединка. Бартелеми, по возвращении в Лондон, публично утверждал, что статья в антверпенском «Precurseur» — дело рук Сонжона.
Благородное сознание долго колебалось, прежде чем оно перенесло идею с Бартелеми на себя, а с Сонжона на меня. Первоначально, как рассказывал мне и Энгельсу сам Техов после своего возвращения в Лондон, оно было твердо убеждено, что я намеревался через посредство Шрамма отправить благородного мужа на тот свет, и письменно распространило эту идею по всему миру. Но, по более зрелом размышлении, оно решило, что мне с моей дьявольской тактикой не могло прийти в голову убрать г-на Виллиха при помощи дуэли с Шраммом. Поэтому оно ухватилось за идею, которая «не исходила от француза».
Тезис: «Эта честь принадлежит безраздельно г-ну Марксу». Доказательство: «Ибо если один из его друзей и мог таковое» (идея, разумеется, у нашего непорочного рыцаря среднего рода, а не женского) «исполнить» (исполнить идею!), «то все же голова, а не рука создает идею». Ибо если! Великое ибо если! Чтобы доказать, что Маркс выдумал «таковое», г-н Виллих допускает, что один друг Маркса исполнил или, вернее, мог «таковое» исполнить. Quod erat demonstrandum {что и требовалось доказать. Ред.}.
«Если», — говорит благородное сознание, — «если установлено, что Семере, друг Маркса, предал венгерскую корону австрийскому правительству, то это было бы верным доказательством и т. д.».
Установлено, положим, как раз обратное. Но это не относится к делу. Если бы Семере совершил предательство, то это было бы для г-на Виллиха «верным» доказательством того, что автором статьи в брюссельском «Precurseur» является Маркс. Но если даже посылка не установлена, то все же твердо установлено заключение, иначе говоря твердо установлено, что если Семере предал корону святого Стефана, то Маркс предал самого святого Стефана.
После того как русский офицер бесследно исчезает, г-н Виллих снова всплывает и притом в лондонском «Обществе рабочих», где
«рабочие единодушно осудили г-на Маркса», которого «на следующий день после выхода из Общества на общем собрании Лондонского округа исключили единодушно из Союза».
Но еще до этого
«Маркс вместе с большинством Центрального комитета принял решение перенести Центральный комитет из Лондона»
и, несмотря на благожелательные предостережения Шаппера, образовал свой особый округ. По уставу тайного общества, большинство имело право перенести Центральный комитет в Кёльн и временно исключить весь виллиховский округ, который не был полномочен принимать решения относительно Центрального комитета. Бросается в глаза то, что благородное сознание с его пристрастием к маленьким драматическим сценам, в которых г-н Виллих играет большую риторическую роль, на этот раз оставило неиспользованной самоё катастрофу, сцену разрыва. Искушение было велико, но, к сожалению, существует сухой протокол, показывающий, что торжествующий Христос в течение нескольких часов сидел в замешательстве, молча выслушивая обвинения злых духов, затем вдруг удрал, бросив друга Шаппера на произвол судьбы, и обрел снова дар речи лишь в «округе» правоверных. En passant {Между прочим. Ред.}, в то время как г-н В. вещает в Америке о великолепии «связанного с ним уважением и доверием Общества рабочих», даже г-н Шаппер счел необходимым пока что выйти из Общества г-на Виллиха.
389