— В Париже? — восхищаюсь я.
— Ага. Только был у неё жених Степа, — смеется Танечка. — Шоферюга и простой, как колесо.
— И что?
— Вот с ним у неё были проблемы. Ревновал страшно, — и далее следует полуанекдотическая история о нашем доморощенном ваньке, который решил во что бы то ни стало «защитить» свою любимую от порочного мира моды и золотого тельца.
И пока Элла отбивалась от приехавшего из запыленной саранской тьмутаракани ревнивца, в столицу заявился знаменитый французский модельер по имени Жан.
Кутюрье оказался типичным представителем зажравшейся буржуазии: поджар, находчив и обходителен, как все портяшки. К доверчивым русским матрешкам. Нет, поведение импортного швеца отличалось безупречным поведением. До тех пор пока он не увидел Эллу на подиуме — увидел и потерял голову. Влюбился по-настоящему. Такое случается в прекрасных сказках. А, влюбившись, предложил Элле сумасшедший контракт со своей фирмой. Наша простая девушка была готова на все, даже без контракта. А тут — Степан, готовый придушить модного модельера голыми руками. Что делать? — вечный вопрос для русского человека.
Между тем случился легкий фуршетик, куда наш Степан проник, как в тыл врага. Гений же французской жакетки от чувств-с понес полную ахинею, мол, парфенис при бель-де-меф обиганы анграуз апланте ля фам,[2] пытаясь поцеловать восторженную Эллочку в щечку. Потом, стараясь не привлекать общего внимания, тиснул в ручку юной ветреницы визитку, прошитую золотой ниткой.
И встреча состоялась — случайная, Степана и кутюрье. У входа в гостиницу «Метрополь». И не успела накрахмаленная французская манишка понять в чем дело, как оказалась в гостях — в русском и диком лесу. Как это случилось, недотепистый галл, толком так и не постигнул. Только что был людный сахарный дворик «Метрополя» с лейб-гвардейскими швейцарами, и вот никакого доброжелательного пра-здника, лишь шишка на лбу, да озверевшие комары.
Бесхитростный Степан допустил ошибку, решив, что после этого Жан и близко не подойдет к Эллочке. Увы, любовь портняшки оказалась сильнее комариных укусов. Более того, наш простой парень за хулиганство международного масштаба получил два года и убыл кормить гнус на красивые северные болота. А Эллочка — в вечный и прекрасный Париж.
— Ну за любовь! — смеемся мы с Танечкой. — Кому-то везет!..
Мне хорошо, пиво пьянит и такое впечатление, что я уже в Париже. Эх, Париж-Париж!
К сожалению, это продолжается недолго. Все портит Танечка. Она предлагает мчать в некий спортивный зал, находящийся у черта на куличках Марьино. Я удивляюсь: зачем? Танечка заговорщически подмигивает: там, в Марьино, у неё есть знакомые ребята, хорошие такие массажисты. «Массажисты» — она произносит таким скверным и вульгарным тоном, что даже я догадываюсь, о каком массаже идет речь.
— Нет, спасибо, — говорю. — Я не люблю «массаж».
— Ты что девочка? — удивляется подруга, признаваясь, что честь свою потеряла ещё в классе седьмом. — Ничего тогда не поняла, — смеется. Нажрались, попихались в подъезде, и больно не было.
— В подъезде?
— Ага. На последнем этаже. Ночью. Нормально. У мусоропровода. Там у нас культовое место. А чё?
Смотрю на подругу и понимаю, что по сравнению с ней я — святая. Мало того, что отгоняла мысли о подобных связях, так ещё решительно всего этого не хочу. Мне неинтересен «последний этаж» отношений…
— Ну ты, подруга, даешь, — говорит Танечка. — Ты где жила?
— У моря.
— Хорошо сохранилась, — качает головой. — Трудно тебе будет здесь.
— Почему?
— Тут моря нет.
«Я сама море», молчу.
Впрочем, хотя сейчас во мне безмятежность и покой, однако первые признаки надвигающей бури можно приметить опытным глазом. Я чувствую, что меня ждут большие волнения вплоть до девятибальных айвазовских штормов.
Я пока ещё не знаю, что по возвращению в столичную квартирку меня ждет странный неприятный телефонный звонок какого-то полубезумного ублюдка со странным дребезжащим голосом.
Я ещё верю, что мир вокруг меня красив. Как я сама.
2
И снится мне странный и страшный сон: я иду по школьному сумрачному коридору — мне лет двенадцать. Я в чистенькой выглаженной форме, в белых гетрах, на голове огромный бант, похожий на легкомысленную глупую бабочку. Я получила «пять» по химии и чувствую себя прекрасно, и даже счастливо. Я так старалась учить этот трудный предмет, чтобы не огорчать маму… Учитель химии был строг и справедлив, за это его никто не любил. Он ходил по школе один и во время обеда украдкой ел бутерброды с «докторской» колбасой. Был нескладным, с печальными глазами побитой лошадки. Ходил в стоптанных туфлях, в мешковатых брюках с пузырями на коленях.
Мои подружки шептались, что его бросила красивая жена, убежав с моряком, ходившим в загранплавание. Он мне нравился, учитель химии, мне было его жалко, мне хотелось, чтобы он не ел украдкой бутерброды и не смотрел на мир так грустно.
И тут я вспоминаю, что забыла ранец. Так обрадовалась, что получила наконец «отлично», что забыла все на свете. Не беда! Вприпрыжку возвращаюсь в кабинет химии, где осталась Верка Солодко, которая училась плохо и педагог оставил её на дополнительные занятия.
Дверь приоткрыта — я заглядываю в кабинет и удивляюсь: никого? Странно: когда уходила, Верка сидела за партой, а учитель ходил у школьной доски. Ах да, наверное, они ушли в лабораторию, находящуюся тут же, за мутно-стеклянной перегородкой.
Не знаю, но что-то заставляет меня встать на цыпочки и тихо пройтись к этой перегородке. Сначала слышу тихий звон стекла, догадываясь, что учитель колдует с пробирками, потом слышу сдавленный стон и не понимаю, кто его издает, наконец до меня доносится отчетливый и спокойный голос преподавателя:
— Я ведь предупреждал, что у меня учиться надо прилежно. Маша имеет отличные знания и теперь идет на море купаться. Ты тоже будешь купаться, но в кислоте. Прости, Вера, за все надо платить. Не бойся, умирать не страшно, страшно жить. Моя жена тоже плохо учила химию и мне пришлось её наказать. От неё ничего не осталось, даже зубов. У неё были золотые зубы, рассмеялся, — и от них тоже ничего не осталось, представляешь? Серная кислота самое действенное средство против таких, как вы… Не волнуйся, Маша тоже когда-нибудь провинится и будет плавать в кислоте. Нет идеальных людей — есть идеальная кислота. Ну-с, готово!..
Не чувствуя себя от ужаса и страха, заглядываю за перегородку и вижу: на столе лежит нагая Верка Солодко. Ее поростковое посеревшее тело опутано клейкой лентой, болтливый рот залеплен розоватым пластырем. В глазах животная жуть. Она из последних сил пытается вырваться на свободу — тщетно. Над ней склонился учитель химии — он в медицинском белом халате. В левой руке держит бутерброд, в правой — кухонный резак.
— Прости, Вера, — говорит он. — Емкость мала. Была бы большая — не рубил бы такое прекрасное и такое молодое тело. — Я вижу под столом ведро из стекла, в котором кашится страшная жидкость. — А вот для Маши приготовлю ванну. Она отличница и заслужила более доброго отношения. — И поднимает руку с рекзаком над своей головой.
И я кричу — и мой исступленный крик заставляет учителя химии оглянуться, и я вижу вместо лица — новогоднюю маску зайца с упитанными киноварными щеками.
— Ай-яя-яя, — говорит педагог. — Нехорошо подсматривать, Маша, но коль такое случилось, смотри… — И опусакает резак вниз с такой силой, что алые капли чужой крови окропляют мое лицо и прожигают его, как кислота…
О Боже! Откуда появляются такие кошмары?! Прочь! Прочь! Отгоняю дурное наваждение. Много волнений и новая обстановка — причина подобных ужасов. Только в этом! Надо успокоиться и все забыть! На самом деле, все прекрасно. За окном — солнце, облака, деревья. Впереди у меня — целая жизнь! Я смогу исполнить свою детскую мечту. У меня все получилось, черт подери! И это только начало — начало моих побед!..