Но монарх не слушал его и молил:
- Боже правый, смилуйся, прости. Я всегда отстаивал чистоту веры, никого не наказывал попусту и судил по справедливости… Все ромеи при мне жили ладно… Защищал границы империи от набегов арабов и авар. Своего соперника Лонгина я вот не казнил, а всего лишь постриг в монахи. И любил мою любезную Ариадну - искренней, высокой любовью, не замешанной на похоти и животной страсти. Как мы были счастливы!… Господи, прости. Ибо не виновен ни в чём! - Анастасий крестился высохшей, немощной рукой, а в потухших разноцветных глазах - голубом и карем - появились слезинки.
Совершенно чудовищный удар грома вроде бы явился ответом на слова самодержца. Даже у скопца подогнулись колени, голова инстинктивно ушла в плечи, и глаза полезли на лоб. А с царём случилось и вовсе невероятное: отворив дырку рта - чёрную, беззубую, как земной провал, - вытянулся в струнку, изогнул спину и упал на подушки.
- Ваше величество… ваше величество… - прошептал Амантий. - Что же это?… Неужели?… - И, отпрянув, завизжал истошно: - Лекаря, лекаря! У его величества обморок!
Прибежавший лекарь попросил огня, слуги со свечами сгрудились у ложа, врачеватель оттянул веки августейшей особы и попробовал найти пульс. Крякнул и перекрестился. Окружение поняло и тоже перекрестилось. Евнух зашипел:
- Сохранять спокойствие! Эта новость не должна покидать пределов священной спальни. Слышите? Мы сначала определимся с новым автократором, а уже потом объявим народу. Кто начнёт болтать раньше времени - в глотку получит тигель расплавленного свинца!
Все заверили его в полной своей лояльности. Препозит отдал распоряжения относительно омовения тела, одеяний и отпевания, а затем вместе с Феокритом оказался у себя в комнатах, и с напором заговорил:
- Значит, приготовься к выходу на кафисму и провозглашению. Я беру на себя Юстина и его гвардию. Денег должно хватить. Никаких отклонений от намеченных планов. Заблокируем Ипатия и его братьев в их домах, не дадим возможности встретиться с армией. Это главное.
Феокрит сказал:
- Надо опасаться Юстина. Он, по-моему, ведёт двойную игру.
Но скопец только отмахнулся:
- Ах, оставь! Что за вздор - Юстин! Грубое животное, неуч и мужлан. У него мозгов не больше, чем у кота.
- А его племянник? У того ума хватит на двоих.
- Слишком молодой и неопытный. Он пока щенок по сравнению с нами. Мы их обведём вокруг пальца. - И заторопил мистика: надо действовать, не терять ни минуты.
Выслушав Амантия, дядюшка Юстин исступлённо перекрестился и невнятно произнёс положенные слова типа «прими, Господи, душу раба Твоего Анастасия» и прочее; евнух в нетерпении ёрзал на скамье, ожидая окончания этой молитвы, а потом спросил прямо:
- Ты, надеюсь, поддержишь Феокрита?
На лице комита экскувитов, розовом от принятого вина, и слегка бугристом по своей природе, при ответе не дрогнуло ни единой жилки:
- Ну, о чём разговор, кир Амантий! Я всецело на вашей стороне.
- А твои гвардейцы?
- Несомненно, тоже. В большинстве своём.
- В большинстве? - рассердился скопец. - Ерунда собачья. Все должны поддерживать! Все! Надо выдать воинам внеочередной донатив - жалованье на месяц вперёд.
Дядя выпятил вперёд нижнюю губу и сказал с сомнением:
- Где же взять столько лишних либр [10] золота?
- От меня получишь. Минимальную сумму назови.
Старый воин задумался:
- Каждому по десять номисм… значит, тридцать тысяч как минимум… Почитай, четыреста пятьдесят либр!
- Дам тебе пятьсот. Но сегодня же до полудня мы должны провозгласить Феокрита новым василевсом!
- Надо - провозгласим!
Между тем Пётр снова подозвал к себе Велисария и, уединившись с ним на ступеньках, ведших в караульное помещение от центральной башни, с жаром проговорил вполголоса:
- Слушай, Лис, дело государственной важности… Ты когда-то обещал, что не пожалеешь за меня и за дядю жизни. Помнишь ли такие слова?
- Помню, разумеется. И не отрекаюсь от них.
- Очень хорошо. Нынче и проверим. В память об усопшем монархе дядя принесёт для гвардейцев внеочередной донатив - каждому по десять номисм…
- О, какая щедрость!
- Да, вот именно. И в разгар воодушевления ты обязан крикнуть: «Кира Юстина в императоры!»
- Господи, неужто? - обомлел сын учителя.
Собеседник посмотрел на него испытующе: