Тут по лицу Бориса пробежала туча. Он-то как раз был готов отдать жизнь, если бы его людей пощадили, а его братья сохранили жизнь.
«Я уже отпустил войско домой», — сказал он.
«Мы поскачем на север, — сказал Торвальд, — мы разыщем твоих друзей в Ростове и Муроме, они защитят твою жизнь. А потом ты соберешь новое войско, заключишь союз с Ярославом, и вы вместе прогоните Святополка из Киева и положите конец его произволу и вероломству».
«Взявшие меч, мечом погибнут[84], — сказал Борис. — Я уповаю на Господа. Он, создавший горы и дающий пищу комару, присмотрит за всем».
«Господь спросит, — сказал Торвальд, — где был ты, когда Я звал тебя? Разве Я должен выполнять за тебя твою работу?»
«Человек подобен дуновению ветра, — сказал Борис, — намерения его как перо, уносимое ветром, они обращаются в ничто за один день. Сила моя меньше, чем ты думаешь. Никто не знает, где его место. Если я войду в дом отца моего и вступлю в наследство, сколько времени пройдет, прежде чем сердце мое будет отравлено недоверием и начну я видеть в помыслах братьев моих и друзей измену? Разве я тогда не начну слушать льстецов и считать себя самым великим из всех, кто сидел в Киеве?»
«Никто, — сказал Торвальд, — не способен на это меньше, чем ты. Кто не делает то хорошее, что в его власти, тот прокладывает путь злодеям».
«Если мир ухудшается, — сказал Борис, — для чего нам сопротивляться этому? Если мир портится, то он стремится к концу всего — в том числе зла и слез. Так пусть же на землю вновь вернется Тот, Кто есть начало и конец всего, и мы увидим новое небо и новую землю».
Снаружи светили звезды, снаружи выли волки, над ними ухали совы, дрожь шла по лесу. Под утро издалека донесся топот копыт, но никто не услышал его. Стражи дремали, опершись на мечи; в шатре Бориса спали все, кроме двоих: князя и Торвальда Странника. Забыв о всякой опасности, они говорили о мраке, окутавшем мир, и о свете, по которому все томятся, и о том, как долго торжествовать тьме, пока вновь не рассветет.
Ингвар и Ляшко, Пушта и Талец и другие братья их во дьяволе, числом тринадцать, спешились и вошли в шатер Бориса с обнаженными мечами. Они встали плечом к плечу, дабы укрепиться в своем жестоком намерении пролить невинную кровь.
Первым делом были убиты слуги Бориса, спавшие в передней части шатра. В следующий миг убийцы Ингвар, Пушта и Ляшко рванулись дальше. Свечи горели в подсвечниках на столе и под образом Иоанна Крестителя, так что все было хорошо видно. Борис поднялся, бесстрашно заглянул в глаза Ингвару и сказал:
«Делай, что тебе приказано».
Ингвара не надо было просить дважды, он шагнул вперед и занес меч, но венгр Георгий заслонил Бориса собой и принял удар на себя. Пушта отбросил обмякшее тело Георгия в сторону. Ингвар вновь замахнулся, но тут уже Торвальд отвел его удар мечом, который ему дал Торстейн. Оружие вылетело у Ингвара из рук. Торвальд мог одним ударом убить его, мужа Феодоры и наемного убийцу, но понял вдруг, что теперь не может — как когда-то — лишить жизни человека. Он замер в замешательстве, и это едва не стоило жизни ему самому: откуда-то сбоку налетел Пушта и ткнул его мечом в плечо. Торвальд отскочил к краю шатра, упал на колени. Пушта бросился за ним, но Торвальд, хотя и был ранен, одним движением прорезал полог шатра, выбрался наружу, добежал до своего коня и ускакал прочь.
Он несся сквозь ночь и ясно видел, как душегубцы, распаляя свою злость гневными словами, наносят многие раны Борису и за проклятьями своими не слышат его предсмертных слов, которыми он прощает и брата Святополка, и их, своих убийц. Час Бориса пробил, изменить ничего было нельзя. Но Феодору он обязан был спасти. «Береги ее», — сказала Та, что помогает людям и никогда не подводит их.
Убийцы не нашли на теле Бориса никаких драгоценностей, а у венгра Георгия была на шее золотая гривна, и они отрубили ему голову, чтобы снять ее. Тех слуг Бориса, что еще оставались живы, они спрашивали: «Кто сидел за столом с Борисом в эту ночь?» Это был свидетель, его требовалось найти и убить, чтобы люди не узнали правду. И один слуга, еще совсем мальчик, по простоте душевной сказал: «Его звали Торвальд. Он из Киева». Этого мальчика и всех остальных Ингвар и его спутники без жалости закололи.
Солнце взошло, но оно словно не хотело освещать день, который лучше бы не наставал, и подернулось тенью. Посреди жаркого лета вдруг стало холодно, травы склонись к земле, цветы загрустили, деревья опустили ветви, птицы смолкли, звери забились в норы. Все живое оплакивало Бориса, не пожелавшего творить зло и невинным принявшего смерть, — юного князя, первого на Руси мученика.