Глава 47
Заключение
Если кто-нибудь спросит, может ли случиться так, что события, предвиденные Богом, не произойдут, мы ответим на это утвердительно; нет необходимости, обусловливающей, произойдет или не произойдет то или иное.
Дух истории знает, что сейчас его спросят, как он хочет завершить эту историю. Как ни странно, у него нет ответа на этот простой вопрос. И этому, честно говоря, не стоит удивляться. Что может сделать Дух истории в ситуации, когда даже Бог не всегда в курсе происходящего, хотя вроде бы ничто не делается без Божьего соизволения?
Если кто-нибудь спросит, может ли случиться так, что события, предвиденные Богом, не произойдут, мы ответим на это утвердительно.
Это тайна, о которой лучше поменьше распространяться. Но она указывает на то, что, хотя Бог не дает насмехаться над Собой, Он позволяет удивлять Себя. Ибо Давид говорит: «Небо — небо Господу, а землю Он дал сынам человеческим[85]». Бог не может не удивляться, иначе не было бы свободы.
Все могут рассказывать одну и ту же историю по-разному, и все рассказы могут быть правдивы.
«Ты помнишь, — сказал Торстейн Жуть, — помнишь, когда мы садились на корабль в Хунаоусе и собирались бросить мир к нашим ногам, но едва горы скрылись за морем, у тебя опустились руки, и ты не мог шевельнуться, хотя от этого зависела наша жизнь?»
Они с Торвальдом оба улыбнулись при мысли о том, как мало знали, отправляясь в свое первое далекое путешествие. Но им было недосуг вспоминать молодость: времени было в обрез. Они раньше всех в Киеве узнали, при каких обстоятельствах Борис встретил смерть, и это было опасное знание. Каждый миг можно было ожидать, что Ингвар со своим отрядом убийц нагрянет в Киев.
В тот день, когда Торвальд уехал к Борису, Феодора вышла из своего дома с маленькой котомкой за плечами; больше она не собиралась туда возвращаться. Она дождалась Торвальда в его доме. И вот теперь они были готовы к побегу, и Торстейн пришел попрощаться с ними.
«Как твоя рана?» — спросил он.
«Ничего, — ответил Торвальд, — заживает быстро».
«Будет война, — сказал Торстейн, — будут бои по всей Руси, род Владимира истребит сам себя, и никто не сможет противостоять тому, что будет. Я больше не собираюсь оставаться здесь, я не хочу зависеть от произвола Святополка. Я собрал четырнадцать человек, и сегодня вечером мы отчаливаем. Мы примкнем к Ярославу. Я бы хотел взять вас с собой, но на такие дела женщин не берут».
«Понимаю, — сказал Торвальд. — Вы едете на войну. А мы пойдем другим путем».
«Куда вы пойдете?» — спросил Торстейн.
Они с Феодорой переглянулись. Их нигде не ждали.
«Вам надо поторопиться. Уходите сейчас же, этим вечером!» — сказал Торстейн. Он был уверен, что любовь лишила Торвальда и Феодору здравого смысла, а он должен исправить это грубым приказом, совсем как тогда, на корабле, когда наорал на Торвальда: «Вставай, трусишка, а то выкину за борт!»
«Обещаем», — сказал Торвальд.
«Не обязательно уходить далеко, — сказал Торстейн. — Идите вверх по течению Десны, там никто не знает, какие котлы кипят в Киеве. И возьми вот это».
Он вынул мошну с деньгами и положил на стол.
«Не знаю, выдержало бы это серебро проверку у твоей тетушки Тордис, — сказал он. — Ведь оно, пожалуй, досталось мне дурным путем. Но другого у меня нет».
Они попрощались с Торстейном. Хромая, он сошел с помоста и оглянулся, прежде чем деревья в саду скрыли их от него. Они стояли, освещенные солнцем, не сходя с места. Торвальд обнимал Феодору, она прижималась к нему; оба были спокойны. День клонился к вечеру. «Все будет хорошо, — сказал про себя Торстейн. — Все будет хорошо, — повторил он. — Все будет хорошо!» — поклялся он и прибавил шагу, насколько позволяла больная нога.
Они не сдержали обещания, которое дали Торстейну и сами себе, и не ушли из Киева тем вечером. Оба думали: «Нам нельзя терять время». Но оба сказали: «Сегодня вечером мы далеко не уедем. Пуститься в путь с утра будет разумнее». Им хотелось провести в общей постели еще хотя бы одну ночь.
Они лежали бок о бок, она положила голову ему на плечо, он обнимал ее за талию, их ковчег плыл по спокойному благосклонному морю, и они пребывали в молчании — то ли миг, то ли целую вечность. Наконец Феодора спросила: