«Куда мы поедем, Торвальд?»
Он поднял голову, подпер щеку рукой и сказал:
«Сказано: «горы прыгали, как овны, и холмы, как агнцы»[86]. Такое ты сможешь увидеть в Исландии».
«В Исландии? — спросила она. — Там горы и холмы скачут как овцы?»
«Горы стонут, — ответил он, — и извергают дым, и земля дрожит, и огонь затопляет все, превращая камни в текущую смолу, и камни летают по воздуху и плывут по воде».
«Я бы испугалась, — сказала она, — всех этих див».
«Нет, — сказал он, — ты можешь наблюдать все это без вреда для себя. Там отовсюду далеко видно. Мы вместе взойдем на гору и увидим всю страну и море, до холодного предела мира».
«У меня голова закружится», — сказала она.
«Тогда иди со мной вниз в ущелья. Там церкви меж отвесных утесов, при входе в них сидят чудовищные тролли и следят, чтобы туда не вошел тот, кому там делать нечего, а в глубине, на хорах, белопенный водопад бормочет дни и годы без устали».
«А из брызг водопада выходит женщина и зовет нас по именам», — сказала она.
«Да», — ответил он.
«Это долгий путь», — сказала она.
«Долго пешком и долго по морю, но коль скоро я проделал весь путь сюда, до дому я как-нибудь доберусь», — сказал он.
«Твоя страна — моя страна», — сказала она.
Их снова окружила тишина, они медленно погрузились в ее синюю глубину, но в этот раз им не позволили там задержаться. Снаружи послышались шаги, кто-то прокрался по саду, спугнул голубей на крыше, и тут уж тяжко загрохотало вокруг дома, раздались громкие голоса — и все эти звуки в клочья разорвали их мир. Они вскочили и крепко схватились друг за дружку.
«Это голос Ингвара», — сказала она.
Тут кто-то стал вышибать дверь, косяк заскрипел, но все было построено прочно и не поддалось. После трех попыток Ингвар велел своим людям прекратить ломиться в дом и крикнул.
«Выходи, Торвальд Исландец, возьми свой меч и докажи, что ты не баба!»
«Не ходи, — сказала она. — Не оставляй меня одну. Они нападут из-за спины».
Из-за дверей их поносили, называли Торвальда бабой, а Феодору — ведьмой и шлюхой. Они не отвечали. Но Торвальд надел кафтан и вынул меч, который оставил ему Торстейн; он знал только то, что живыми их никому не взять.
«Выкурим их», — сказал Ингвар.
Выход был в доме один, а на задней стене окошко. Ингвар отрядил к окну двоих, а сам встал с остальными двумя на помосте у дверей. «Рубите Торвальда, как только он выйдет, — сказал он, — а как подыхать этой шлюхе, я сам решу». По сигналу Ингвара его люди подпалили крышу дома.
Соломенная крыша занялась быстро, она горела весело, с треском; внутрь дома посыпались пылающие ошметки, занялись стены, жар обжигал их лица. Торвальд наклонился, откинул крышку в полу, спрыгнул в погреб, протянул руки, помог спуститься Феодоре и закрыл за ней крышку. Они были готовы к смерти, полностью готовы, но, получив небольшую отсрочку, приняли ее с радостью, и снова началась их вечность; они уже давно не боялись ничего, кроме разлуки. Они стояли в тесном погребе, обнимая друг друга, и вечность была с ними. Глаза разъедал дым, становилось невозможно дышать, но они были в полете, над Миклагардом, над Днепром, над морем, над Исландией, где горы дышат огнем, а холмы скачут как ягнята, и где видно все до самого предела мира. Им не было суждено разлучиться.
Когда дом рухнул, они были бездыханны, но огонь не тронул их.
Они собрали пожитки, как только ушел Торстейн. Они знали, что каждая минута промедления грозит им гибелью. Торвальд надел свою старую одежду, в которой пришел из Македонии, а она — бедняцкий балахон. Он натянул на голову шляпу, она прикрыла волосы капюшоном, он спрятал под одеждой лук на случай, если им придется стрелять дичь, чтобы прокормиться, а меч он оставил. Они взяли в руки посохи и вышли из дому, луна освещала дорогу, их путь лежал на восток.
Через семь дней они уже были там, где реки мелеют, деревья становятся реже, и начинается великая степь.
Они сидели под большой липой, ели хлеб и сушеную рыбу и благодарили дерево за то, что дало им тень. Ветер прилетел издалека, и Феодора смотрела, как его встречают ветви и листья. «Как будто много ветров дует одновременно, — сказала она. — Иные ветви трепещут послушно, другие не поддаются...»
«Этот ветер ничтожен и жалок, — сказал Торвальд. — У нас в Исландии его назвали бы безветрием. Когда в Исландии ветер крепчает, он сбивает с ног людей и скот, сметает камни со скал».
«Разве это не жутко?» — спросила она.
«Нет, мне всегда было весело, когда ветра бушевали. По крайней мере мне кажется так сейчас».
«Тебе снова хочется туда, на север?» — спросила она.