«Сегодня ночью мне приснилось, что я на родине: сижу на склоне, и печет солнце. Я сунул голову под воду, холодную, освежающую, а потом огляделся — и увидел все, что за морем, и за горами, все вплоть до пределов мира. И ты спустилась ко мне с горы, а за тобой было небо, синее-синее — такое, какое никогда не бывает на Руси».
«А почему мы не отправимся туда?» — спросила она.
«Туда далеко идти, — сказал он, — и далеко плыть. И слишком много времени прошло с тех пор, как я уехал с родины».
Он сорвал травинку и пожевал.
«Другой мир, — сказал он, — и сок другой».
«Взгляни на это дерево, — сказала Феодора. — Верхние ветви воздеты к небу. А нижние чуть приподымаются от ствола, а затем их сила убывает, они как опущенные руки, их пальцы касаются земли».
«Они похожи на нас, — сказал он. — Они уже в летах. Они знают, что их скоро вновь примет земля».
«Этого точно никто не знает, — сказала она. — Листва на всех ветвях одинакова. Она одинаково зелена и на верхних ветвях, и на нижних, самых старых».
«И то правда, — сказал он. — А кто захочет забраться на дерево и окинуть взглядом равнину, не сможет сделать этого, не наступив сперва на наши ветви».
Они закончили трапезу, попили воды из ручья и улеглись спать рядышком в тени дерева, которое тихо шумело над ними, — и на них опустилась вечность.
Через семижды семь дней или семижды семь недель они оказались посреди широкой степи, поросшей высокой травой. Их лица обгорели, обветрились. Они шли медленно и часто отдыхали. Завидев вдалеке всадников, ложились в траву и затаивались. Они не знали, кто здесь живет: они все еще в краю печенегов или хазар или уже дошли до аланов? Феодора прихрамывала: ей в стопу воткнулся обломок кости. Они остановились в неглубокой низине. Отсюда им была видна лишь трава и небо над головой.
Торвальд стащил башмак с ноги Феодоры, приложился губами к ранке и стал высасывать нечистые соки. Затем вынул из котомки чистую тряпицу, оторвал от нее кусок и перевязал ногу.
«Сегодня мы дальше не пойдем», — сказал он.
Они лежали на спине и смотрели в небо — безоблачное, серо-голубое, и их глаза возрадовались, когда они увидели птицу, кружившую в вышине: они тут были не одни.
«Торвальд, — сказала она, — куда мы идем?»
«Сама знаешь», — ответил он.
«Не вполне», — ответила она.
«Мы идем, — сказал он, — в Землю Живых[87]. Она лежит к востоку от всех земель».
«А что ждет нас там?» — спросила она.
«Там не слышно ни плача, ни стонов, — сказал он. — Там дети не умирают во младенчестве, юноши не гибнут на войне, женщины и старики не падают замертво от голода. Там в каждом живет справедливость, ведь там нет воров и нет судей, и никто не берет себе больше, чем ему требуется. Там нет царей, а тот, кого выбирают по жребию, епископству-ет от праздника до праздника — не важно, мужчина он или женщина, старик или юноша, он тот, на кого укажет перст Божий. Эти люди возводят дома и сами живут в них, они разбивают сады и едят их плоды, а не так, что одни растят, а другие пожирают, или одни строят, а другие живут в этих постройках».
«А людям в такой стране не скучно?» — спросила Феодора.
«А нам вместе скучно?» — отозвался он.
«А на эту страну никто не нападает?» — спросила Феодора.
«Она лежит высоко в горах, — ответил Торвальд. — В Земле Живых нет ни серебра, ни золота, ни драгоценных камней, и все армии проезжают мимо ее ущелий».
«А эта страна существует?» — спросила Феодора.
«Мы не можем наверняка знать, существует ли эта страна, пока не придем в нее», — сказал он.
«Хватит ли у нас сил?» — спросила Феодора.
Торвальд не сразу ответил, он подвинулся к ней ближе и обнял ее за плечи.
«Жаждущие! идите все к водам[88], — сказал он. — Мы будем идти долго. Мы будем прятаться от всадников и зарабатывать на хлеб у тех, кому нужно сеять или жать. Наши волосы поседеют, спины сгорбятся, зубы выпадут, руки и ноги утратят гибкость, с каждым утром нам будет все труднее поднять голову. И все же мы будем продолжать поиск страны, которую, может быть, и не найдем, и пусть каждый мудрец и каждый глупец, кто услышит наш рассказ, смеется над нами. Ибо это путешествие — и наш подвиг, и наш ответ на все, о чем бы нас ни спросили. А также — это наше испытание и мучение, ибо силы убывают, а ветры дуют, и в мире так холодно, что нам не хочется больше находиться в нем. Но если я упаду в чистом поле, ты согреешь меня своими ладонями, и кровь в моих членах потечет быстрее, и ты вернешь меня к жизни. А если ты поранишь ноги на камнях и не сможешь идти дальше, я возьму тебя на руки и понесу. А когда я не смогу дальше нести тебя и упаду, ты посмотришь на меня с упреком и спросишь: «Доколе нам терпеть эту муку, Торвальд?» — «Еще немного, Феодора, — отвечу я, — еще чуть-чуть».
87
В православии иногда употребляется в значении «Царство Небесное», «Царство Божие», «Царство Вечной Жизни» и т. д.