«Следующей весной я женюсь на тебе», — сказал он.
«Но у тебя ничего нет, кроме ржавого меча и того самого лука, из которого ты уже и не стреляешь».
«Торстейн предлагает, чтобы мы отправились в плаванье», — ответил он.
«А вот это новость. Я и не знала...»
«Скорее горы потонут...» — начал он.
«Больше ничего не говори, — ответила она. — Родня хочет выдать меня за благородного и богатого человека. Его зовут Грис Саймингссон, он побывал с варягами в Царьграде. Он подарил мне вот этот браслет».
Она подняла руку, и он увидел, что золотая змея трижды обвилась вокруг ее запястья, приподняла голову у тыльной стороны ладони и смотрит на него красными камешками, вделанными в глазницы.
«Вижу, что твой жених уже кажется тебе лучше, чем я», — рассердился он и хотел подтащить ее к себе, но она оттолкнула его.
«Торвальд! — сказала она. — Ты получишь меня только тогда, когда убьешь Гриса Саймингссона».
Глава 9
И вышли они, и бились..
Убить Гриса Саймингссона?
Они оба должны были понимать, что это легко сказать — трудно выполнить. Разве может теленок съесть волка? Такой вопрос, очевидно, возникал у каждого, кто видел Гриса и Торвальда на пиру на йоль в ту зиму у Гуннлёйга, отца Хельги. Торвальд, конечно же, стал шире в плечах и был весьма ловок, но талия его оставалась узкой, как у девушки, а руки и ноги — как тоненькие весла. Грис был на целую голову выше и в два раза толще, его руки были как дубины, ноги — как мачты. Торвальд был бледен, волосы гладкие, лицо безбородое и смазливое. Грис — космат, темноволос и внушителен собой, голос он имел мощный; он без устали мог рассказывать новости со всего света. Торвальд не был уверен в своих силах и не знал другого оружия, кроме своего ирландского лука. Грис в молодости мог унести быка на плечах и большой мешок — в зубах; он разбивал вдребезги щиты и головы в Норвегии и Гардарики, отрубал руки и выпускал кишки жителям Саксонии и Греции, ему было послушно любое оружие.
На второй день пира, когда все уже смыли ночную вялость хмельным напитком и шум застолья снова вернулся в дом и развязал всем языки, Торвальд поднялся с места, а Торстейн пошел следом. Торвальд подошел к Грису, который сидел, положив руку на колени Хельге, и шептал ей на ухо что-то, а она смеялась и бросала взгляды на Торвальда, словно спрашивая: «Зачем остановился, кроха?» или «Не порти нам удовольствие, щенок!». Торвальд без лишних слов сказал — громко, чтобы слышали все:
«Выйдем и будем биться, Грис!»
Пирующие поутихли, гомон обратился в возбужденный шепот: ну наконец-то в этой скучной зимней тьме начало что-то происходить! Грис отхлебнул из рога, дунул себе в бороду и сказал:
«Ты разве не знаешь, что я — крепкий орешек?»
«Но проверить можно», — возразил Торвальд.
«Кто позволил этому щенку брехать в чужих домах? — спросил Грис. — Может, ты?» Он посмотрел на Хельгу Красавицу.
Она переводила взгляд то на одного своего жениха, то на другого и не заметила, какой самодовольный у нее стал при этом вид: вот сейчас богатыри сойдутся в поединке за нее, и, пока страна не опустеет, об этом будут слагать рассказы. Торвальд заметил это, но он больше не был юнцом, который теряет рассудок в таких случаях. Он был удивительно спокоен: он точно знал, что делает. Он выхватил из рук проходящей мимо служанки бадейку со скиром[12], опрокинул на колени Грису и сказал:
«На, жри, рыхлое брюхо!»
И тут многое произошло одновременно, как каждый сам может догадаться. Торстейн произнес нид[13] о толстом навознике, который тешился с царьградской кобылой, пуская ветры, да так и не кончил: его залягали. Грис завопил: «Снести голову этому псу!» Бонд Гуннлёйг призвал людей к порядку: на пиру должен царить мир и все должны быть между собой в добром согласии, — но на него никто не обратил внимание. И вот, не успеешь глазом моргнуть, они уже стояли перед домом, глядя друг на друга: юный герой и бывалый боец, измазанный скиром. Грис взял свое оружие, а Торстейн нашел для своего друга меч и щит.
Грис пытался зарубить или заколоть Торвальда, но Торвальд прикрывался щитом и отступал — он знал, что нет смысла скрещивать сталь со сталью, пока оба противника полны сил. Его ловкость оказалась полезнее, чем чудовищная сила Гриса: когда тот обрушивал удар, Торвальд был уже в другом месте, и меч богатыря рубил снег. От ударов разлеталась мерзлая земля, а на щите Торвальда даже царапины не появилось. Но вот Грис прижал его к стене дома, и там он оступился на скользком камне. Но Господь судил Торвальду более долгую жизнь — из толпы вылетел Торстейн и прежде, чем Грис успел взмахнуть мечом, чтобы отсечь противнику голову, подставил ему подножку. Меч Гриса вонзился в промерзший дерн. Друзья Гриса схватили Торстейна и принялись его мутузить. Тем временем Торвальд вскочил на ноги, и снова пошла пляска мечей. Глаза Торвальда стали как щелочки от напряжения, он угадывал каждое движение Гриса, все его силы стянулись в единый узел, собрались внутри него — он ждал одного-единственного шанса. И шанс представился. Грис занес меч для удара, а Торвальд нырнул под его рукой и, со всей силы толкнув своим щитом край щита Гриса, заставил его потерять равновесие и повалиться на бок. Не давая противнику опомниться, он рубанул его мечом по правой ягодице, содрав кусок плоти до самой подколенной впадины.