«Напусти на папашу твою родственницу-ведьму!» — советовал Торстейн.
По сравнению с теми планами, что порой приходили Торвальду в голову, это было не таким уж скверным.
Торвальд воспользовался советом друга, как только Тордис с Вещуньиной горы в очередной раз приехала погостить в Гиль-ay. Он подошел к ней, когда рядом никого не было, и как на духу поведал о своих отношениях с отцом — впрочем, о многом она и сама догадывалась. Она выслушала его дружелюбно, пообещала обсудить все с Кодраном, но добавила:
«Родич, ты удачлив, и все же мне сдается, что твоей жизни угрожает опасность и будет еще долго угрожать».
Вечером Тордис завела речь о Торвальде с Кодраном.
«Я знаю, — сказала она, — что отношения с сыном у тебя неважные. Но сейчас мой совет таков: будь к нему добрее».
«Почему?» — спросил Кодран.
«Я вижу, — ответила Тордис, — что он прославится больше, чем все остальные твои родичи, и станет великим человеком».
«Ну это твое мнение...» — сказал Кодран, растягивая слова, словно не хотел больше слушать.
«Я знаю, — продолжила Тордис, — что Торвальд хочет уехать за море со своим другом Торстейном. Отпусти его и снаряди как следует».
«У этих простачков все из рук уплывет», — сказал Кодран.
Пришлось уговаривать его еще и еще. Но так как Кодран привык прислушиваться к словам Тордис (да к тому же после убийства Торда Иллугасона отношения отца и сына изменились в лучшую сторону), он в конце концов согласился, что она более права, чем ему хотелось бы признавать. Кодран погладил бороду и сказал:
«Конечно, я дам Торвальду немного серебра».
«Сколько?» — спросила она.
Кодран показал ей кошель и попросил взять, сколько нужно.
Тордис посмотрела на серебро и сказала:
«Я не приму для него этих денег».
«Что ты находишь неладного в этом серебре?» — спросил Кодран.
«Часть этого серебра ты силой или произволом отобрал у людей в качестве виры, а часть скопил нечестными ссудами и ростовщичеством. Такое серебро — плохой попутчик юноше, который по натуре справедлив и мягок».
Тогда Кодран принес другой кошель. Тордис взяла для Торвальда три марки[17] серебра, а остальное отдала обратно Кодрану. Он спросил, почему она хочет взять для его сына именно эти деньги.
«Потому что они достались тебе честным путем, — ответила Тордис. — Ты унаследовал их от отца».
Торвальд рассказал Брингвет о разговоре Тордис и отца. «Пусть все будет к лучшему», — сказала она еле слышно; он был радостно возбужден и не заметил, что ее голос дрожал, а в глазах был страх. Он был молод, поэтому глуп и не понимал, что она чувствует: не успел ее мальчик высвободиться из объятий злой женщины, как собирается броситься навстречу опасностям морского пути и, может быть, попадет на чужбине под град стрел или встретится с копьем. Теперь Торвальд снова говорил с Брингвет больше, чем с кем-либо на хуторе Гиль-ay; правда, эти разговоры происходили в нетерпеливом ожидании грядущего. Как будто он забыл, кем она ему приходится и приходилась всегда, сколько он себя помнил.
Накануне того дня, когда Торвальд отплыл с норвежцами, они с Брингвет поднялись на гору за хутором и стали смотреть на море.
«Я боюсь моря, — сказала она. — Волны не умолкают, их так много, они такие жадные, хотят все проглотить. Однажды я видела, как у нас в Коннахте они разбили скалу, стоявшую посреди фьорда».
«Море, — ответил Торвальд, — это просто много капель воды. Опусти руку в море, а потом поднеси к глазам, и ты увидишь, как с руки одна за другой стекают капли и какие они маленькие и жалкие».
«Но они становятся могучими и беспощадными, стоит им вновь собраться вместе, — сказала она и ненадолго замолчала. Затем она постаралась придать своему голосу радостное звучание и, вместо того чтобы попросить Торвальда не забывать ее в чужих краях, сказала лишь: — Под морем все острова встречаются».
«Или над морем», — с улыбкой добавил Торвальд и поднял взор к голубому небу.
Все это происходило ранней весной, погода стояла хорошая, но кто знал, в какую сторону она могла измениться. Когда Торвальд и его спутники отплыли, западный ветер шумно задул им вслед и бодро понес их на восток. Но северный ветер наперекор ему вознамерился сохранить власть зимы, надел себе на голову холодный шлем из тяжелых туч и задул из своей инеистой бороды, сопровождая потоки воздуха то тяжелым градом, то холодным ливнем, то гневными раскатами грома.