Церковь в Эйкарбриггье воздвигли немногим спустя после того, как Карл Великий крестил саксов огнем и мечом. Помещение было невелико, убранство небогато, так как церковь часто грабили, воздух не был напитан благовониями, пение было некрасивым и нестройным, у алтаря горело всего две свечи, прихожане были малочисленны и бедно одеты. И все же эта церковь была самым большим зданием, куда доводилось заходить Торвальду Кодранссону. И это было единственное пение, которое он слышал, если не считать непристойных песенок и невнятных молитв. Он никогда не видел, чтобы безоружный был наделен такой властью, как Фридрик, который своими молитвами-чарами и простертыми руками двигал своих приспешников, словно ветер — траву: то валил их на землю, то поднимал на ноги, то повергал этих несчастных в ужас, то возжигал в них искру надежды. По правде говоря, Торвальд шагнул в какой-то другой мир — но, как ни странно, он казался ему знакомым: так люди во снах путешествуют по странам чудес и ничему не удивляются.
Когда они с Фридриком по окончании службы прошли к боковому входу, взгляд Торвальда упал на образ Марии с Младенцем, стоявший на высоком столбе. Ему не нужно было объяснять, Кто это. Это деревянное изображение не украшали серебром или драгоценные камни, но вырезано оно было с большим искусством и искренней верой. Это Торвальд смог разглядеть хорошо, потому что из высокого окна на лик Девы падал солнечный луч и делал Ее улыбку одновременно грустной и лукавой, далекой и знакомой. Пречистая Матерь смотрела сверху на предводителя викингов — и на Своего Сына, который спокойно сидел у Нее на коленях, словно не подозревая, что ждет Его в мире людей; в этот момент в сознании Торвальда слетел покров с другой картины: как сам ребенком сидит на коленях у Брингвет, которая напевает ему: «Хвала тебе, жизнь наша, и радость, и надежда, к тебе поднимаются вздохи наши из земной юдоли. Обрати свой милосердный взор на нас и яви нам благословенный плод чрева твоего. О clemens, о pia...[20]».
Торвальд стоял долго, все не мог оторвать взгляда от образа на столбе. Фридрик часто обнаруживал в страстном почитании нищими духом святых образов идолопоклонническую ересь; они путали мертвую материю с вечными истинами, они чтили Матерь Божию, видели в Ней всех женщин, но забывали Ее Сына. Но у Торвальда он ничего такого не почувствовал. Фридрик сказал:
«Эта церковь мала и бедна. Но она — дом Господень и врата Царствия Небесного, как и тысяча других церквей, воздвигнутых за тысячу лет. Знай же, Торвальд, что вся слава, все богатство и все подвиги — лишь пепел и тлен по сравнению с обретением в сем доме прибежища и просветления. Лишь для зла вы, викинги и воины, грабите и сжигаете беззащитных, бессмысленно укорачиваете друг друга на голову. А мы, Божии люди, епископы, клирики и монахи, объединяемся в свои войска, сила Христова — наши доспехи, наши молитвы и службы — огненные мечи, коими мы машем над тысячью голов злобного дракона, имя которому дьявол и сатана и которому суждено быть закованным в цепи и низринутым в бездну и запечатанным...»
Вдруг Фридрик умолк. Он вспомнил, к кому обращается и как мало этот викинг способен понять, рассердился сам на себя — и вместе с тем удивился: Торвальд стоял на месте, и ему, казалось, нравится слушать слова, значения которых он не вполне понимал.
Глава 12
Опасная поездка в Бьяртнарборг
Считается, что Торвальд, викинг-добродей, был настолько любим народом, что это не только помогло ему самому выбраться из темницы некоего герцога, но и вызволить оттуда конунга Свейна Вилобородого. Однако это неправда. Исландцы жили вдали от центров мира, и тем более велико было у них искушение приписывать своим землякам участие в важных событиях, в которых они все решали за конунгов; впрочем, так оно бывает и сейчас.
Но нам доподлинно известно, что Свейн послал Торвальда Кодранссона на встречу с хёвдингом Бьяртнарборга на реку Саксэльв[21]. Одни называют этого хёвдинга Баурдом, а другие — Буриславом, смотря по тому, относят они его к скандинавам или к вендам.
Нам не многое известно о нем, как и о множестве других вождей, правивших в глуби материка, куда не заходили исландские корабли, везшие людей любознательных, памятливых и беспрестанно слагающих стихи. Их землякам вечно приходилось хлопотать, чтобы эти правители и после смерти не спихивали друг друга со скрижалей истории, как они пытались делать это при жизни.
Иные превозносили Баурда за его решительность, мудрое правление и удивительное послушание, которого ему удалось добиться от своих подданных. Это лишний раз доказывает, что у великого властителя всегда много сторонников, даже если сам он — человек прескверный, и со временем всем начинает казаться, что он-то как раз и обладал некими средствами, чтобы выжить в изменчивом мире, там, где больше никому не под силу. Безусловно, у Баурда кое-какие средства были, но кому же они шли на пользу? Говорят, что у дворца Баурда в Бьяртнарборге был колодец с самой лучшей водой. Возле него стоял стол, а на нем золотой кубок, из которого пить мог всякий, кто только пожелает. Этот кубок никто не осмеливался украсть, да это было бы немыслимо; глазам каждого, кто отряхивал капли с бороды и поднимал взор от колодца, представало ужасное зрелище: на крепостных стенах возвышались виселицы и столбы, на которых корчились в муках воры, развратники, вымогатели, заговорщики и прочие, кто пришелся Баурду не по нраву. Иные из них были повешены за руки, иные — за два пальца, иные за ноги, иные — за детородные органы, а иные посажены на острые колы, которые медленно, но верно и мучительно вонзались все дальше в их внутренности.