Эта история не похожа на другие рассказы о Торвальде Страннике. И вряд ли кто-то подтвердит под присягой, что все случилось в точности, как рассказано здесь. В конце концов, никто не может в одиночку рассказать обо всем, никто не знает ничего, кроме того, что сам узнал; память рассказчика коротка, как и его ноги. Никому не вычерпать моря, никому не узнать больше, чем он представляет сам.
Бонда с хутора Гиль-ay (Ущельного) в Озерной долине звали Кодран Эйливссон. Жену его звали Йарнгерд. И было у них двое сыновей — Орм и Торвальд; Торвальд на момент начала нашего рассказа прожил двенадцать зим. Кодран был силен, упорен, добычлив, но также угрюм и жаден, и все знали: хорошего от него не жди. Орм в пятнадцать лет не уступал иному взрослому, черты лица у него были грубые, поступь тяжелая, а ходил он, наклонив голову, словно не доверял земле, носящей его. Торвальд же был красивым юношей, голубоглазым, проворным и быстрым в движениях; казалось, часто он не знал, куда себя деть; он не был похож на других жителей Гиль-ay. Кодран считал этого своего сына неудачным.
Как-то поздним летом поутру Кодран по обыкновению занял своих домочадцев работой; каждый принялся за свое дело; никто не ожидал, что этот день будет чем-нибудь отличаться от всех прочих. Орм собирался отправиться с отцом увязывать сено во вьюки; у него хорошо получалось угадывать желания отца до того, как тот облекал их в слова. Код-рану это было по нраву, ведь он не любил спрашивать других, чего им хочется. У Орма были молодой конь и тесак; он ездил с Кодраном всюду и во всем подражал ему. Он перекинул через плечо веревку, бросил взгляд на Торвальда и высокомерно вздернул нос, словно давая понять, что для него самого все дороги открыты, и все его желания всегда будут исполнены.
«А чем сегодня займется Торвальд?» — спросила Йарнгерд.
«Пригонит лошадей из долины. А будет долго возиться — схлопочет», — ответил Кодран. На Торвальда он не смотрел, просто бормотал будничным тоном, давно уже смирившись с тем, что мальчишка никудышный работник.
Мать Торвальда быстро взглянула на него, словно хотела что-то сказать, да не собралась. Она вообще почти никогда ничего ни о ком не говорила, ни хорошего, ни худого, никогда не улыбалась, и мальчик видел ее редко: она всегда была где-то за дверью, за перегородкой, и все же никогда не уходила слишком далеко.
«Брингвет», — позвала она.
Брингвет положила Торвальду в котомку хлеб и сыр и проводила его до выхода. Свет, льющийся снаружи, объял ее, и мальчик увидел, как она легка и стройна. Его пальцы не могли оставаться спокойными — он тихонько тронул ее волосы: рыжие, густые, пахнущие сеном и летним солнцем. Она с улыбкой взглянула на него и легонько шлепнула по пальцам.
Брингвет была ирландкой. Она почти не разговаривала ни с кем на хуторе, кроме Торвальда. А еще они с ним хорошо умели молчать вдвоем. У нее не было своих детей — а ему иногда казалось, что у него нет матери.
Они вышли из дому и посмотрели на небо. Южный ветер дул своим разгоряченным ртом в лицо северному ветру, и тот предпочел затихнуть; день ожидался погожий, а вечер — безветренный. Как и вчера, и позавчера, и прошлым летом — взгляд Брингвет скользил мимо горной вершины, нависшей над хутором как топор, она смотрела на горы и пустоши на юге, словно ожидала, что из той стороны покажется ее знакомый верхом на коне. Что приедут ее друзья и родичи, проделавшие далекий путь под сияющим знаменем Пославшего их, Того, кто создал большие светила, Того, Кто одолел множество народов и лишил жизни могущественных царей и Кто непременно отыщет Свою дочь даже на самом далеком берегу и отнесет домой на Своих сильных ладонях и вытянутых руках.
«Le cúnamh Dé, le cúnamh Dé...»[6]
Торвальд терпеливо ждал, пока ее мысли вернутся из странствия по мирам надежд, где можно уповать на Господню милость. Потом он сказал:
«Брингвет, у тебя глаза как у коровы».
Она засмеялась, но нерадостно.
«Ты говоришь больше, чем знаешь, Торвальд! У нас с Буренкой все отняли...»
Отчего Торвальд был таким? Иногда — ребячлив не по возрасту, иногда — мудр, словно прожил долгую жизнь. Брингвет не могла это объяснить. Никто не в силах объяснить, в силу каких причин рождаются такие мальчики — ни в давно минувшие века, ни сейчас. Никто не знал, отчего Торвальд не срывал цветов на своем пути — как не хотел бы нарочно резать собственные пальцы, — ни почему он щадил мух и вредных насекомых и не хотел сталкивать камень со склона, чтобы тот не побил и не расколол другие камни. А еще он долго с сожалением вспоминал, как однажды разбил сверкающий ком снега, похожий на птицу, щебетавшую на ледяной глыбе в устье залива Хунафлоуи по весне: ведь рушить нельзя ничего. И все же случалось, что этого мальчика охватывало неистовство — разжигало в его голове пожар и отнимало у него рассудок.