Фридрик старался как только мог донести до понимания Торвальда заслуги воинов Божиих, отринувших наслаждения и пороки, развлечения и богатство, власть и почет, служащих Господу и никому более и от такого служения делающихся еще более величественными и в жизни, и в смерти.
Однажды он рассказал ему об Алексии — Человеке Божием. Алексий был рожден в Риме, от роду ему были уготованы образование, богатство и всяческие блага, а в семнадцать лет он взошел на брачное ложе с прекрасной царевной. Но в ту же ночь он попрощался с невестой, отряхнул прах Рима с ног своих, взошел на корабль и пустился в плаванье. Он прибыл в Эдессу, где хранится плащаница Господа, раздал бедным все свое имущество и семнадцать лет истово и преданно проводил в бдениях, молитвах и бедности, до тех пор, пока молва о его благочестивом житии не начала ему докучать и не привела к нему людей его отца, долго искавших Алексия по белу свету. Тогда он почел за лучшее возвратиться в Рим и искать прибежище в отчем доме — потому что никому не пришло бы в голову искать его там. Так оно и вышло: никто не узнал Алексия в доме его земного отца. Там Алексий — Человек Божий провел следующие семнадцать лет, ютился в крошечной холодной лачуге, выполнял ту работу, какую прикажут, предавался постам, бдениям, истово молился и сносил поношения от отцовских слуг, которые били его и обливали помоями. Он принимал это спокойно. А когда Алексею приспела пора умирать, во время воскресной обедни в главной церкви города раздался голос и сказал, что в следующую пятницу Человек Божий скончается в доме отца своего, и назвал тот дом. Оба царя Рима, архиепископ, и его родители, и супруга, и огромная толпа народу сошлись вместе и оплакивали Алексия на смертном одре. Тут случилось множество чудес: слепые прозрели, хромые начали ходить, бесы были изгнаны. Тело Алексия положили в золотой ковчег, который теперь стоит в церкви апостола Петра, и каждый, кто прикоснется к нему, получит то, о чем сам просит Господа.
Фридрик был многоученый человек, хороший рассказчик, в его голосе никогда не слышалось ни тени сомнения. Каждое его слово было как хорошо отшлифованный камень, занимающий свое место в доме Божием, который он воздвигал вокруг души Торвальда, бродившей между светом и тьмой.
Торвальду казалось важным все, что говорил Фридрик. Он был исполнен доверия и восторга, однако не мог просто так, без сожаления, отринуть все то, что знал и о чем думал раньше, будто изношенную одежду.
«Такая смерть, безусловно, прекрасна, — сказал Торвальд, когда Фридрик окончил рассказ. — Но зачем Алексий скрывался от своей матери? Зачем он сделал свою супругу вдовой еще при жизни? Разве они в чем-то провинились? Разве отворачиваться от родни хорошо и правильно?»
«Прежде следует слушаться Господа, чем людей, — отвечал Фридрик. — Написано: кто не оставит отца своего и мать, братьев и сестер, жену и детей, тот не может быть Моим учеником[22]. Победа Алексия тем была значительнее, что он разорвал узы природы, а эти путы — самые крепкие. Человек Божий знает, что природа зла, хотя и красива, она скрывает от наших взоров другой мир, она стаскивает дух наш с высот, она убаюкивает нас на мягкой подушке в час, когда пора трудиться. А коварнее всего природа проявляет себя в любви к женщине, в первородном грехе — тогда ее голос ласковее всего, объятия мягче всего, мед слаще всего, но под всем этим таится самое страшное искушение: чтить создание больше Создателя и Сына Его единородного».
На это Торвальд ничего не ответил. Его сознание на миг возвратилось к той поре, когда он лежал в объятиях Хельги и считал себя счастливее всех.
«Берегись женщин, Торвальд! — сказал Фридрик. — Нет испытания тяжелее, чем отказаться от женских объятий. Святой Бенедикт говорит, что проще восстать из мертвых, чем постоянно находиться рядом с женщиной и не возлежать с ней. Но именно это совершил Алексий — и тем больше его подвиг».
Торвальд спросил: «А разве не написано: плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю? Разве Алексию не надлежало зачинать со своей женой детей, которые продолжили бы его дело в грядущих поколениях? И почему Алексий закрывался в своей хижине в непрестанной молитве? Отчего он не ходил среди людей и не рассказывал им о правильном пути?»
«Всему свое время: время искать и время находить, время молчать и время говорить, время молиться и время трудиться. Алексию свое время, а миссионеру Людгеру[23] свое. Сейчас, Торвальд, настали тяжелые времена. Тот, кто сейчас сеет, не знает, что пожнет, пускающийся в море не знает, достигнет ли берега, выгоняющий стадо на пастбище не знает, не зарежет ли волк его овец, имеющий детей не знает, не лишится ли их во время голода. Дружба ничего не стоит, брат поднимает руку на брата, мать пожирает своих детей, несправедливость бесчинствует, множатся руины, лед не тает под солнцем, рыбы лазают по деревьям, а птицы ныряют в пучину морскую. Все гибнет в видимом мире, вещи торопятся к своему концу быстрее ветра, mundus senescit[24].
23
Людгер (ок. 742–809) — католический святой, миссионер в Нидерландах и Северной Германии, основатель монастырей и первый епископ Мюнстерского епископства.