А невидимое глазу никогда не меняется, Торвальд. Для Господа один день — как тысяча лет, и скоро будет тысяча лет с тех пор, как Христос пришел в мир. Ныне дрожит всякая тварь, превеликая буря поднимается от пределов мира и вырывает с корнями все народы, и низвергает властителей во прах, и дробит их кости, и сметает их в глотку Хель[25]. Когда во время шторма ты лежал на корабле и не мог шевельнуться, Бог дал тебе разумение, что сила твоя ничтожна, а корабль — не спасительный ковчег в пучине погибели и бренности, а лишь утлая скорлупка. Но пусть погибнут небо и земля — слово Божие останется нерушимо. Есть такой ковчег, что не разобьется в бурю и не потонет при потопе, Торвальд, и ты взошел на борт его, ты крещен Святым Духом и огнем. Сейчас время для трудов, Торвальд, и ты окажешь мне помощь, ты протянешь свою сильную руку и понесешь в ковчег, во святую церковь, всех тех, которые до сих пор блуждают во мраке, гонимые бурей. За дело, Торвальд.
У нас мало времени, ибо мир стареет...»
Черты лица у Фридрика были резкие, волосы черные и пышные, глаза сверкали, как острые ножи; он был еще не стар годами, но в момент этой проповеди казался мудрым пророком, идущим через поток вечности.
«Я всего лишь воин...» — начал Торвальд.
«Ты воин, — согласился Фридрик, — и тебе кажется важным, что ты лучше других обращаешься с мечом, ибо оружие дает тебе власть над жизнью и смертью. Но никто не защитит тебя от измен и лжи, кроме одного лишь Господа, который хочет, чтобы ты служил Ему, и отводит тебе большую роль в Своем воинстве. Его благословение пребывает с тобой с тех самых пор, как Он послал ангела к тебе в ущелье, когда ты был еще ребенком, дабы посеять в твоей душе зерно истинной любви. Он вырвал тебя из плена порочной женщины, Он удержал на плаву твой корабль во время бури. Он научил тебя обращаться с луком и мечом, чтобы ты мог выжить в мире, полном оружия. Он избавил тебя от стяжательства, чтобы добытые тобой деньги послужили благим целям. Он направил тебя на встречу со мной и дал мне окрестить тебя, дабы мы вместе поехали на твою родину и отвратили твоих соотечественников от греха и ада. Ты станешь исландским апостолом, тебя убоятся бесы, тебя благословят люди. Народ, блуждающий во мраке, увидит великий свет».
«Я не красноречив, — сказал Торвальд, — и знаю мало. Но я знаю свой народ. Они засмеют меня — кто я такой, чтобы они поверили мне?»
«Я поеду с тобой, — сказал Фридрик, — я вложу слова тебе в уста и буду учить тебя, пока ты не узнаешь всего, что нужно. И не проси Господа послать вместо тебя кого-нибудь другого, Торвальд, ибо нельзя бежать с поля битвы, на которое тебя призвал Господь».
Они оба замолчали. Однако Фридрик еще не все сказал. Он тихо произнес три слова, которые прозвучали совсем иначе, нежели его предыдущие тирады, — словно шелест листьев после грозы: «Господь выбрал тебя». Эти слова сбежали с его уст как вода со склона.
«Но почему я? — мысленно спросил себя Торвальд и сам же ответил: — А почему бы не я?»
Вскоре Торвальд увидел сон. Снилось ему, что он приехал в Исландию и стоит высоко на вершине горы, а внизу большая толпа народу, все, кто живет в Исландии — отец и брат, Брингвет и мать, Хельга и Грис, и Торд Иллутасон, которого он убил, и Снорри, которого он пощадил, и вожди, и бонды, и рабы. Все взирали на него, а он стоял подсиним небом, и солнце было больше и яснее, чем ему когда-либо доводилось видеть, и играло на его белых одеждах, и сверкало на золотом кольце с синим камнем у него на пальце. Но наибольшее сияние исходило от деревянного креста в его руке: он был как самый яркий светильник. Слова струились из его уст, и такими грозными они были, что люди падали на колени, простирали к нему руки и кричали: «Заступись за нас, ибо мы навлекли на себя гнев Божий, смягчи Его неистовство, и мы будем послушны тебе». Затем с неба к нему сошла лестница, сделанная из света, и услышал он, как голос сказал: «Сегодня будешь ты говорить со Мною, сын Мой!» И по лестнице к нему спустилась Мария, Матерь Божия, сестра Брингвет, Мария из Эйкарбриггьи, улыбнулась ласково, подала ему руку и повела по небесной лестнице. Они шли все выше и выше; постепенно смолкли голоса внизу, и в нем укрепилось мужество, сомнения развеялись — он знал, здесь, в горних высях, не может быть ничего, кроме радости.