Однако всего этого могло и не случиться. Не выяснится ли вскоре, что длань Господня чересчур коротка? Услышит ли Он все, что говорят Ему? Все ли равны перед Ним — вдруг одним Он благоволит больше, чем другим? Заморозит ли Он на телах христиан вшей, мешающих им спать своими укусами? Спасет ли Он ягнят Энунда из Рейкьядаля суровой весной, прежде чем до них доберутся хищники? Направит ли Он корову Хленна с хутора Грязи правильной дорогой, чтобы она не увязла в болоте? И почему травы на лугу не растут у нас, христиан, лучше, чем у язычников? — спрашивали они Торвальда.
«Не поминайте имя Господа всуе, — говорил Торвальд. — Он присмотрит за всем».
«Когда?» — спрашивали они.
Они слыхали, как они с Фридриком рассказывали о многих дивных деяниях Господних, но велико было расстояние от тех торжественных словес до ежедневных хлопот каждого из них. Если мои кони падут от бескормицы — что мне с того, что Лазаря воскресили из мертвых? Если весь мой запас сушеной рыбы съедят в холодную весну, какая поддержка для меня в том, что Христос накормил тысячи двумя рыбками?
«Твои земляки, — сказал Фридрик Торвальду, — обладают многими добродетелями, но терпение среди них явно не числится. Они требуют от Господа, чтобы Он сразу же защитил их дом и все, чем они владеют. Они не желают ждать, пока сами заслужат награду».
Большинство решило посмотреть, какую такую выгоду дадут их соседям-христианам распятый Христос и пение клириков. Но при этом их поклонение языческим богам тоже ослабло; Христу и Марии они не ставили свечей, но и Тору не подносили свежего мяса; они стали почитать лишь самих себя. От таких людей всегда больше всего бед. Они сидят в своем углу, повесив голову, они портят праздники и пиры, которые призваны внести порядок в годовой цикл, дать ему стабильность и смысл, освятить его жертвоприношениями и молитвами. Они дают узам древних обычаев развязаться самим по себе, а вместе с тем распускают и человеческое сообщество, но сами не знают, как сделать так, чтобы человек человеку был в радость[27].
Те, кто все же как-то боролся за то, чтобы продолжать жить по языческим обычаям, как в прошлом жили они сами и их предки, винили Торвальда с Фридриком в начавшемся распаде. К тому же в Исландии всегда недолюбливали тех, кто знает что-то лучше других. Разумеется, простой народ охоч до новинок, но ведь всему есть свои границы, и горе тем, кто попробует заставить его — суровыми ли карами, щедрыми ли дарами — принять совершенно новое учение, новую веру. Исландцы крепко стиснут зубы, но не позволят заставить себя поклоняться тому, почитать кого они не хотят. Ведь никто не должен думать за них! Это ставило перед проповедниками немалые трудности: едва ли что-нибудь так же удручает, как говорить о добре, красоте и истине перед глухими, не ведающими разницы между сытым брюхом и спасением души. Часто Торвальду казалось, что, говоря с земляками, он блуждает в тумане, да таком густом, что нельзя сказать, струится в нем вода вверх или вниз.
Упрямство не молчит долго, оно дает о себе знать насмешками — как тот мальчонка из Лощины в Долинах, который услышал, что его мать в доме молится Тору, в то время как Торвальд на дворе проповедует людям новую веру, а он слышал их обоих. По этому случаю Торвальд сложил стих:
Насмешки и поношения быстро заходят слишком далеко, если за каждым словом стоит злой и недоверчивый разум. Недруги Фридрика и прибывших с ним людей постепенно собирались с силами. Из Норвегии пришли новости, что ярл Хакон прогнал многих попов и Христос не защитил никого; вероятно, он оказался слабее, чем утверждал Торвальд. Язычники подбадривали друг друга, строя в отношении проповедников-христиан коварные планы.
На йоль Торвальд и Фридрик отправились на пир к Орму, на хутор Маусстадир. Орм не пожелал креститься — впрочем, никто и не рассчитывал, что он сделает это. И все же отношения между братьями были неплохими. На второй день йоля их отец Кодран напился так, что уже не держался на ногах. Торвальд положил его на санки и потащил в Гиль-ау. Когда он ушел, язычники на пиру начали смущать оставшегося в одиночестве Фридрика срамными речами. «Молот Тора, — говорили они, — поднимается из его чресел, исполненный истинной мощи, а крест, который ты носишь поверх женского платья, бессильно болтается, словно уд старика».
Фридрик попросил Господа лишить дара речи тех, кто говорит такие непотребства. Но это только распалило их злость. Теперь они потребовали, чтобы епископ ел конину, как все. Но он ни за что не хотел. «Тогда пей отвар, ничтожество!» — сказали они. Но он и этого не хотел. «Тогда жри сало!» — сказали они. «Ни за что!» — ответил епископ. Тогда они придумали новую забаву: накинулись на него, заломили руки за спину, подтащили к котлу, в котором варилось мясо, раскрыли ему рот ложкой и погрузили его голову в идущий из котла пар, дабы он вдохнул мясного духа. Фридри-ка стошнило прямо в котел. Язычники рассердились на то, что он испортил им и еду, и развлечение, и захотели погрузить его головой в кипящую похлебку. Но в этот миг в зал вошел Торвальд, отшвырнул тех троих, что держали Фридрика, и освободил епископа.
27
«Человек человеку в радость» — ставшая поговоркой цитата из «Речей Высокого» (часть «Старшей Эдды»).
28
Виса, приписываемая Торвальду в «Саге о крещении Исландии» и «Пряди о Торвальде Страннике».