История каждого человека сплетается из двух нитей: мы видим, откуда тянется первая, худо-бедно понимаем, куда она ляжет в ткани; а начало и путь второй скрыты от нашего разума — но именно она делает всю историю ровно настолько необычной, что она становится достойной записи.
Торвальд отправился вверх по ущелью, давшему имя реке и хутору; тропа вела вверх по склону, а потом в Овечью долину (еще ее называли Узкой), где, вероятнее всего, и надо было искать лошадей. Но он замешкался в зарослях кустов. Не оттого, что они были густыми: если б он захотел, ему была бы потеха — продираться через них. Но сейчас произошло то, что иногда происходило и раньше: он застыл, наблюдая, как травинки и ветви принимают дуновение ветерка и стряхивают капли росы, которые становятся серебром на солнце в тот миг, когда расстаются с листом или травинкой, — и его глазам хотелось собрать это серебро, пока оно не упало и не рассыпалось...
Из-за этого лошади Кодрана получили отсрочку; Торвальд знал, где может наткнуться на них. Река, как всегда, напоминала о себе ропотом, но это неспешное заклинание никогда не могло наскучить мальчику, оно всегда влекло его к себе. Заклинание воды, которая в бочагах и омутах дремлет, а на стремнинах — ярится, на слух кажется всегда одинаковым. Но если прислушаться повнимательнее, оно каждый раз новое — по крайней мере так кажется тому, кто сам еще настолько молод, что мир для него всегда нов. Торвальд сбежал вниз по каменистому склону, едва коснувшись его. Он зашел в верховья ущелья и запрыгал с камня на камень, не зная, где остановятся его ноги. Он перелезал через валуны, недавно скатившиеся с горы, сгибался под уступом, нависшим над рекой в том самом месте, где она поспешно принимала в себя еще один ручей. И вот он дошел до ущелья.
Ущелье представляло собой огромное здание — одно из тех зданий, что не могло быть возведено руками человека; храм, который вода и ветра начали украшать гораздо раньше, чем помнят птицы. Отвесные стены не давили на вошедшего сюда — высоко-высоко над ними развернулся голубой полог небес, самый вид которого вселял в сердце радость. И не важно, что скальные ворота, сквозь которые Торвальд вошел сюда, были точь-в-точь как два разинувшие пасти тролля, серые и морщинистые, слепыми глазами следящие за человеческим дитятей, чтобы заграбастать его в свои лапы. Торвальд шел вперед, и стены становились все глаже и красивы цветом, а в стенах были ниши — в них можно было спрятать что-нибудь до будущих времен. В самой глубине виднелся белый водопад; он пел свою песню при ярком освещении, и в лучах света была дуга, которую воздвиг Бог в знак данного им обещания защитить людей от уничтожения. Разумеется, мальчишке Торвальду это не могло прийти в голову, но когда он потом, много времени спустя, вспоминал этот час, ему казалось, будто он уже тогда знал, что значит радуга. А позади радуги, сбоку от водопада, там, где ущелье расширялось изящными каменными арками, солнце и водяная пыль вместе сплели зеленый покров, расстелили его на утесе и разложили на нем цветы: синие, желтые и белые.
Чем больше Торвальд смотрел вокруг, тем больше забывался. Он стал бесконечно мал под этим небом, между этими скалами — а в то же время таким большим, каким не смог бы стать сам по себе. Все было близко ему — и ново, и ясно, и восхитительно значимо, каждый камень, каждый клочок мха, каждая капля воды и каждая тень.
Через много лет Торвальд попробовал рассказать обо всем этом, но, как, наверно, любой, кто хочет поведать о чем-то очень важном, он не смог подобрать слов. Познавшие Великую Сопричастность не способны отчитаться в этом. И не важно, насколько велико их стремление рассказать все в точности, насколько хорошо они искушены в стихосложении или знании Священного Писания — слова, выходя из их уст, тотчас свертываются, подобно молоку, заражаются какой-то необъяснимой фальшью, независимо от того, насколько искренни они были, когда вытекали из сознания и ложились на язык. И значат они уже не то, что должны значить, а слишком мало — или слишком много. Поэтому наивысшая радость и наигорчайшее горе человека всегда ищут прибежища в молчании.
Торвальд увидел, как зеленый покров разделяется на отдельные нити, а из них иные меняют цвет и сплетаются в дрожащие узоры, создавая изменчивый образ. Это была женщина в зеленом плаще, расшитом золотом, и красной котте[7]. Подняв руку к глазам, она смотрела на него мягко, с безграничной добротой. Радуга была ее волосами. Он и видел, и не видел ее в брызгах водопада, он слышал и не слышал ее в шуме воды. Он, скорее, чувствовал ее сердцем; она звала его, а он отвечал, не произнеся ни слова: «Я здесь!»