Фридрик не изменил своей привычке: что бы ни происходило, оказывалось в конечном итоге, что он хоть в чем-то виноват.
«То, чего я не крал, я все же обязан возвратить», — печально проговорил он.
Он поднялся, молча обнял друга и сказал напоследок:
«Надеюсь, что мы вновь встретимся: не здесь, так в другом месте».
Весла ударили по волнам, потом подняли парус, и корабль скрылся из виду. Фридрик плыл домой в Саксонию. Там его приняли хорошо, вскоре он стал архиепископом; по себе он оставил добрую память. Похоронен он недалеко от камня святого Людгера в Мюнстре.
Торвальд Кодранссон с хутора Гиль-ay остался один — изгнанник, потерявший дом, и проповедник, лишившийся паствы, человек без друзей, изгой, не ведающий, где преклонить голову.
Глава 17
Народ на распутье
Дух истории любит шумные компании, он болтает о том о сем, он никому не дает спуску, своих героев он преследует всюду, бесцеремонно нарушая их одиночество. Но о многом он — по непонятным причинам — все же молчит. Может, он не хочет появляться там, где и так уже побывали многие, или ему скучно знать абсолютно все, или ему неинтересно соперничать со всевидящим Богом, или ему просто-напросто нужно когда-нибудь отдохнуть? Ведь отдых нужен всем — неутомимы лишь вода и глупость.
Насколько нам известно, о жизни Торвальда в Норвегии рассказывается мало. Там он не жил при дворе, как все другие исландцы в сагах, не представал перед конунгом, не вызывался собрать дань с Финнмёрка, и его не посылали укорачивать век или выкалывать им глаза тем, кого конунг считал врагами себе. Его не обуревала жажда подвигов: ни военных, ни духовных. Он потерпел поражение, но был слишком молод, чтобы отчаиваться. Правда, его дух и воля были словно закованы в цепи, как во время его первого плавания, в котором он впервые осознал свою ничтожность в мире. Он сам никак не мог влиять на события, он просто давал им случаться и не думал о завтрашнем дне.
Одну зиму спустя расставания с епископом Фридриком он беспечно снарядился в поездку на восток. Большинство его попутчиков собирались пройти на юг до самого Миклагарда[35], а он остановился в Хольмгарде[36]. И вот теперь-то мы можем позволить себе с полным правом назвать его Торвальдом Странником. Ведь до этих пор он всегда путешествовал где-то неподалеку, и события, происходившие с ним, можно было так или иначе предсказать. Теперь же и мы вместе с ним попадаем в такие края, о которых мало что известно, — как и о том, что может поджидать в них Торвальда. Дух истории, вероятно, радуется невиданной свободе.
А Торвальд сейчас бродит по новгородским пристаням и смотрит, как товары тащат в сараи, а оттуда на корабли, пришедшие с Балтики или отправляющиеся к Черному морю по большом водному пути — из варяг в греки. При этом его ум вовсе не занимают товары, будь то льняное полотно или воск, пушнина или мед, атлас или парча. Однажды он наткнулся в Новгороде на товарища по походам Свейна Вилобородого — шведа по имени Ауки. Тот полюбопытствовал, отчего Торвальд бродит между лотками, но ничего не покупает.
«Смешно узнать, — ответил Торвальд — что на свете есть столько вещей, которые мне совсем не нужны».
Так он сказал, но ни словом не обмолвился, что деньги у него на исходе.
Они с Ауки услышали, как с большого моста через Волхов доносится шум, и пошли туда. На мосту было многолюдно, народ напирал со всех сторон. Большинство было из ко-рабельщицких и купеческих артелей. Все были озлоблены, многие грозились и были готовы броситься в драку. Оказывается, что какой-то купец убил плотника в поединке, а сам убежал. А в Хольмгарде, сказал Ауки, есть такой закон: если артель не отыщет убийцу в своих рядах, ей придется выплачивать виру за убитого товарища из своей казны.
«Вчера на тинге они сказали, что заплатят за него не полную виру, а всего пять гривен, ведь он был не вольнорожденным, а вольноотпущенником. А если им не удается договориться на своем тинге — у нихон называется «вече», — тогда они выходят на мост и бьются».
Торвальду все это показалось знакомым по родным краям, только в Хольмгарде дела тинга вершили не роды, а артели. Но его удивило, что новгородцы пришли на мост безоружные. Сначала они распаляли себя руганью, затем в ход пошли кулаки. Многие падали с моста в реку, но в пылу драки никто не смотрел, выбрались ли они на берег.