Драка была суровой и жестокой и длилась до тех пор, пока корабельщикам, которые были сильнее, не удалось очистить мост. А наши приятели стояли в сторонке, и Торвальд радовался, что все это их не касалось.
«А они не могли попросить князя рассудить их?» — спросил он у Ауки, когда они отправились на ночлег.
«Здесь непонятно, кто чем заправляет, — сказал швед и сплюнул. — Так оно было раньше, пока они не призвали из Швеции Рюрика, чтобы он княжил над ними и положил конец беззаконию и вражде. Никто теперь не знает, удастся князю приструнить народ или, наоборот, народ прогонит князя из города по приговору веча, чтобы потом драться между собой и, устав от этого, поставить над собой нового князя».
Хольмгард был поселением не новым, однако власть в нем не устоялась. То же самое было и в вопросах веры. Заморские купцы возводили для себя церкви, многие варяги, побывавшие в Миклагарде, были крещены. Но по берегам реки высились и идолы языческих богов: Сварога — небесного князя, Волоса — покровителя купцов, Перуна — громового бога, который был из них величайшим. А еще местные не знали, кто они: здесь уже почти стерлась разница между скандинавами и «русью» — теми, кто жил в городе; откуда же пошло это название — «русь», не знал никто.
Пробыв некоторое время в Новгороде, Торвальд попал в свиту князя и вместе с ним ходил в «полюдье» — так в Гардарики называлось выколачивание из крестьян налога мехами, зерном и воском. В кутерьме этого полюдья он услышал много рассказов о Вальдимаре, который был князем в Хольмгарде несколько полугодий тому назад — пока его отец Святослейв, князь Кенугарда[37], не пал от рук печенегов — жестокого племени из южных степей, пьющего мед из черепов своих врагов.
После этого Вальдимар посватался к Рагнхейд, дочери князя Регнвальда из Палтескьи[38]. Ей это пришлось не по нраву, ведь ее помыслы склонялись в сторону его брата Прополка, воссевшего на престоле отца в Кенугарде. Никогда, говорила она, не стану я стаскивать башмаки с сына рабыни — ведь Вальдимар был и в самом деле рожден от наложницы. Но Вальдимар не заставил себя долго ждать. Он пошел с варягами на Палтескью, захватил в тяжелом бою Верхнюю крепость, мечом проложил себе путь до палат Регнвальда, изнасиловал Рагнхейд в присутствии ее отца и братьев, которых потом убил. А после этого он отправился с Рагнхейд в Кенугард, обратил своего брата Прополка в бегство, а после велел убить его. Затем он ходил походом на ляхов, ятвягов и вятичей и везде одержал победу. Новые приятели Торвальда говорили, что им совсем не нравится Вальдимар; они боялись, что Хольмгарду придется несладко, если он подчинит себе города на великом речном пути.
Во вторую зиму Торвальда в Хольмгарде из Кенугарда пришла загадочная весть: Владимир князь ищет себе правильную веру. Это было тем более невероятным, что Вальдимар оказал громовнику Перуну немалый почет, воздвигнув в Киеве огромный его идол. Сам идол был деревянный, но голова серебряная, усы золотые, и он был выше любого дома, выше церкви Илии Пророка, построенной в городе христианами. Когда-то по праздникам Перуна Среброглавого потчевали человечиной, но сейчас от таких жестоких жертвоприношений на Руси отказались.
Вальдимар призвал послов от волжских булгар, поклоняющихся пророку Магомету, от хазар, придерживавшихся иудейских обычаев, от саксов и греков, исповедующих христианство, — он хотел сравнить, какая вера лучше всего.
Торвальд спросил, отчего Вальдимар пригласил и саксов, и греков; ведь он не слыхал раньше, что в христианстве существует не один обычай, а несколько, тем более не знал он, что Папа Римский и Патриарх Константинопольский не ладят между собой. Но сейчас его разум не задержался на этом, ибо Торвальд был поражен вестью о том, что язычник Владимир Киевский ищет Бога.
Варягов, приехавших с юга, расспрашивали, как прошел разговор Владимира с послами. Они рассказывали, что булгары посулили Владимиру: принявший магометанскую веру получит в награду в раю семьдесят женщин, одну другой прекраснее.
«От такого предложения Владимир не отказался бы, — сказал предводитель княжеской свиты Хёскульд. — Здесь у него было шестнадцать наложниц, а ему все казалось мало».
В русских книгах потом записали, что наложниц у Владимира было восемьсот; писавший, видимо, хотел представить Владимира не меньшим женолюбом, чем царь Соломон.