Чем дальше, тем более знакомым казался Торвальду и сам рассказ, и голос рассказчика. Он зашел с другой стороны стола, и когда госпожа в рассказе сбросила с себя одежду из-за жары, чтобы искупаться в прохладной речке, и велела своему слуге сделать то же самое, и когда у него поднялось то орудие, которым куют новых людей, а госпожа указала на него и спросила, что это такое, — тогда Торвальд схватил рассказчика за плечи, пригнул его голову к столу и договорил за него: «А это мой жеребчик — молод, необъезжен!»
Больше в тот вечер в трактирном подвале непотребных историй не рассказывали. Конечно, мир велик, но в тех местах, куда стекается много кораблей и другого транспорта, он сильно уменьшается в размере. Оттого-то рано или поздно вновь встретились старые друзья — Торстейн Жуть и Торвальд Странник; такое прозвище дал Торстейн своему другу в этот вечер, даром что сам объездил гораздо больше стран.
Побратимы не виделись с тех самых пор, как Торвальд увлекся беседами с епископом Фридриком в Эйкарбриггье. Торстейну это не понравилось, но вслух он об этом не сказал, а потихоньку отбился от Торвальда и примкнул к варяжскому отряду. Тогда они не попрощались, а сейчас вышло так, что и здороваться им было не нужно. Однако расспросить им друг друга было нужно о многом.
Торстейн, оказывается, только что вернулся из-под Кор-суни и поведал невероятную новость: осаждающие взяли город. Владимир теперь с войском шел домой, а Торстейн был в отряде разведчиков, высланном впереди основных сил за днепровские пороги, чтобы следить за печенегами и прочим сбродом.
Торвальд спросил, велика ли добыча, которую они захватили в Корсуни.
«Взять город было очень трудно, — сказал Торстейн. — Однако всем его жителям даровали пощаду, и ничего не было разграблено».
Торвальд удивился.
«А еще я скажу вот что, — продолжил Торстейн. — Из Царьграда пришло множество украшенных кораблей, и на них приплыла Анна, сестра императора. И тогда заключили мир между ромеями и Русью, греками и Гардарики, который будет длиться до тех пор, пока камни не станут плавать, а соломинки тонуть, — но с тем условием, что Владимир и народ его крестится, а Анна станет его царицей. Владимир тотчас и крестился, и женился, и поднес Анне в качестве утреннего дара тот город, который он с таким трудом покорил. Кор-сунь снова отошла к Царьграду».
Торвальду хотелось узнать обо всем этом как можно больше, но Торстейну было лень еще что-нибудь рассказывать.
«Мы скоро ждем князя, его жену и сотню попов, — сказал он, — тогда сам все увидишь. А расскажи-ка лучше, какие новости в Ватнсдале? Или с тех пор, как мы оттуда уехали, там ничего не произошло?»
Глава 19
Сошествие Святого Духа на Русь
Население Киева начало спешно креститься в новую веру, ибо сказано: «Кто не со Мной, тот против Меня»[39].
А это понять проще, чем другое, что сказано: «Кто не против вас — тот за вас»[40].
Сподвижники Владимира ходили по городу и ниспровергали идолы. Волоса — бога торговли — они изрубили в щепки на ярмарочной площади. Мокошь, повелевавшую мужской силой, с тяжелыми грудями и большим лоном, — сожгли на костре. Но суровее всех обошлись с Перуном — старинным приятелем Владимира. Высоко взметнулись лестницы — до его золоченой бороды, до серебряной головы, которая в сумерках сверкала на вершине горы, словно маяк; шею его обвила веревка, его свалили, и он рухнул с превеликим грохотом. Затем бога посекли плетьми, привязали к хвостам коней, подтащили к Днепру и утопили.
Истинно сказано, что идолы язычников — всего лишь творения рук людских: уста имеют — и не говорят, очи имеют — и не видят, нос имеют — и не обоняют запахов. Но попы подозревали, что Перун со товарищи — не только куски дерева, как и Фридрик с Торвальдом не сомневались, что в валуне у Кодрана с хутора Гиль-ay живет пророк. Для них все эти фигуры были пришельцами из царства диавола, выдавшими себя за других, дабы обмануть невинных, блуждающих в потемках страха. А значит, их надо было схватить — вместе с грехами людскими — и утопить в воде или сжечь в огне.
Сподвижники Владимира — ниспровергатели идолов — при обходе города кричали и радовались; но иные киевляне плакали, увидев, какая участь постигла их покровителя Перуна. В этих краях люди более падки на слезы — в отличие от такого хладнокровного народа, как исландцы. Однако никто не стал выручать Перуна — и пикнуть не посмел в его защиту. Всем киевлянам — и старым и малым, и богатым и бедным, и мужчинам и женщинам — было приказано на следующее утро явиться на берег Днепра и принять крещение. К этому князь Владимир прибавил, что тот, кто не придет креститься, — тот его враг. Иных слов и не потребовалось: ибо кто же на Руси недруг князю, кто же не знает, что князь и его бояре в своих суждениях всегда правы?