Вышли ли они из вод Днепра обновленными? Начали ли новую жизнь?
Торвальд надеялся, что да. Он все утро наблюдал за этим божественным действом; восторг развеял его скуку и дал забыть о душевных горестях. И все же радость никогда не властвует над человеком одна; в тот же миг Торвальд слишком ясно осознал собственные чувства и ощутил во рту желчь зависти. Отчего ему не было суждено в один день погрузить весь свой народ в священную купель? К счастью, эта злая мысль не смогла наложить свою лапу на его сердце; ее отпугнули само величие события, многолюдная толпа, пение, а еще ветерок, который взволновал воду, когда великое крещение окончилось. Мысль, порожденная завистью, приняла крещение и поднялась вновь очищенная, и ему показалось, что в это утро небо было голубее, а люди — пригожее, чем когда-либо.
Глава 20
Радостный праздник победы
Но даже если доблестные герои способны заклясть горечь и зависть в собственном уме, коварный змей сомнения все же лежит, сокрытый от них, куда бы они ни шли, и оплевывает ядом глумления их самые светлые минуты. В тот день змей принял облик Торстейна Жути.
Они с Торвальдом вместе вышли из церкви Илии Пророка — единственной, которая в ту пору была воздвигнута в Киеве. Там по окончании крещения было устроено богослужение для власть имущих, и Афанасий, епископ Корсунский, обратился к Владимиру с цветистым красноречием, в котором греки не знали равных:
«Отчего ты уверовал, о светлый князь? Что тебе проку в том, что ты показал мудрость большую, нежели у мудрецов земных, мудрость любви к тому, что не видимо очам? Каким образом воспылал ты любовию ко Христу? Поведай нам, откуда донеслось до тебя благовоние Духа Святого, кто протянул тебе сладкую чашу, напоминающую о жизни иной, откуда пришло к тебе понимание милости Господней? Ибо не видел ты Христа, не шествовал по Его стопам — как же сделался ты учеником Его и уверовал в Него? Воистину сбылись на тебе слова Господни к Фоме неверующему: «Блаженны не видевшие, но уверовавшие»[41]. Каким же образом отверзлось сердце твое, милостивый князь, и вошел в него страх Божий? Как сталось, что ты разделил любовь к Нему? Не видел ты апостолов, пришедших в землю твою, которые могли бы умягчить сердце твое нищетой и наготой своей, не видел ты, как бесы изгоняются во имя Христа, как больные исцеляются, мертвые воскрешаются, огнь в лед превращается, — отчего же ты уверовал? О, великое чудо! Другие цари и правители видели все подобные деяния святых людей — и не уверовали, но лишь ожесточились и усилили гонения на посланников Христовых. А ты вбежал в объятия Его благодаря острому уму твоему и правильным мыслям, благодаря тому, что уразумел ты: Бог — единый творец всего видимого и невидимого и послал Сына Своего единородного в мир ему на спасение...»
«А лучше было бы, — сказал Торстейн Жуть, когда они вышли, — вырвать этому корсунскому лжецу и льстецу язык».
Торвальд с удивлением посмотрел на друга: откуда у него столько гнева и злости?
«Сдается мне, — продолжал Торстейн, — что недалек тот день, когда они сделают князя, этого распутника и братоубийцу, святым».
Тут Торвальду стало весело. Да разве Торстейну не все равно, кто кого убивает и кто с кем спит в Киеве?
«Нехорошо сидеть под великой ложью», — сказал Торстейн.
Торвальд спросил, что он имеет в виду.
«Во-первых, — ответил Торстейн, — то, что Вальдимар якобы нашел правильную веру собственным умом и добротой».
«Всем открыт этот путь: увидеть свои заблуждения и одуматься», — сказал Торвальд и напомнил другу пример апостола Павла, который грозил ученикам Господним и убивал их, пока свет с небес не пригнул его к земле и глас не воззвал к нему и не изменил его.
«Апостола Павла я не знаю, — ответил Торстейн, — и не ведаю, какие дела творились в древности. Зато я знаю, какой такой Святой Дух снизошел на Вальдимара. Он отлично знал, что императора теснят со всех сторон, и послал ему варягов с тем условием, что получит руку царевны Анны. Василий с братьями прежде не слыхали подобной дерзости. От века не бывало, чтобы женщина, рожденная в Миклагарде в пурпуре, была выдана за заморского конунга, тем более — язычника, у которого уже четыре жены, а наложниц и не счесть. Но положение Василия было таким плачевным, что он согласился на эти тяжкие условия, однако попытался ответить хитростью на хитрость и потребовал от Вальдимара и всего его народа крещения. Вот князь и распустил слух, что ищет лучшую веру».