Неверно, согласно канонам православия, было другое: писать Богоматерь таким образом, как это сделала Феодора. Здесь она была представлена нежной и печальной матерью, ласково прижимающей сына к щеке, а он искал убежища в ее объятьях, будто знал, что мир будет жесток к ним обоим. Правильная икона должна была представлять ребенка стоящим на коленях Царицы Небесной, словно он уже стал Господом Вседержителем и пришел судить живых и мертвых. Икона Христа с сестрами являла собой еще худшую ересь. Женщины сидели в сине-белых одеяниях, подобных тому, какое носил сам Христос. Перед ними была золотая чаша, а в ней лежало маленькое существо — что бы оно значило? Христос сидел в середине, на одной высоте с сестрами; на этой иконе Он также не был Вседержителем, хотя облик у Него был величественный. Женщины были как гнущиеся под ветром тополя, они словно ограждали Того, Кто был им дорог, защищали Его и от огненного жара, и от холодного ветра, и от коварства людского. Они были словно руки, тянувшиеся и друг к другу, и к Нему, правящему их помыслами, — но до Него не дотягивались. Их лица не были похожи на лики с иных икон. Они рассказывали не только о себе, но и о других людях — о большом числе людей. В глазах Марфы была глубокая печаль женщины, которая много перенесла, но все же чиста, словно цветок в поле; глаза Марии говорили о том, что хотя она уже не молода, но все еще ждет, что ее жизнь вот-вот начнется.
Торвальду захотелось расспросить про эти иконы: он сообразил, что они сильно отличаются и от тех, что он видел в церкви Василия, и от других икон в доме Феодоры. Он бросил на нее вопросительный взгляд, но она опустила глаза, словно заранее отказываясь отвечать на еще не заданный вопрос. Он догадывался, что между иконами, хозяйкой дома и им самим возникает некая связь и что все это важнее, чем он сейчас может понять. Может быть, ему доверили тайну, позволили заглянуть за дверь, закрытую для других? Торвальд не стал ничего спрашивать — в опасении разрушить эту хрупкую связь своим любопытством.
Из горницы раздался грохот. Это Ингвар осерчал на Хёскульда и, крича, что не желает видеть эту черную кость и вора у себя в доме, попытался вырвать ему бороду. Гости стали их разнимать, скамьи опрокинулись, кружки полетели на пол; все возбужденно кричали.
Феодора виновато улыбнулась Торвальду. Они вернулись в горницу. На этом их разговор прервался.
Торвальд хотел прийти и следующим вечером, чтобы послушать продолжение истории Тристрама и Исенд. Однако утром он узнал, что через три дня его отряд выступает в Царьград. Надо было готовиться к походу, и он так и не попрощался с Феодорой.
Глава 22
Церковь и дворец
Двенадцать судов отчалили из Корсуни с варяжским войском на борту. Попутный ветер нес их на юг, но Торвальду все казалось, что плывут они медленно. Каждый день длился для него как три, но не из-за дурноты, как во время первого его путешествия по морю, а из-за нетерпения. Покидая Исландию, он не знал, что ему предстоит, а теперь был уверен, что в Миклагарде, на берегах Босфора, где сужается море, его ожидает нечто очень важное — может быть, самое главное в жизни.
Те, кто рассказывал о плаваниях варягов в минувшие века, не особенно расписывали города и замки, встречавшиеся им на пути, да и на природу не обращали много внимания. Они сообщают всего-навсего, что дома там были просторные, города большие, поля широкие, а если упоминают, что в том месте, куда попал герой, было красиво, — это уже можно считать многословием. Они исходят из того, что каждый замок — или крепость, река, лес — похож на другие, и не стоит особо задерживаться на них, когда надо скорее рассказать о словах и поступках героя. Дух истории далеко не во всем согласен с такой скупой манерой. Разумеется, он знает, что один-единственный город — а тем более величайший город мира! — можно описывать так долго, что повествование замрет; кто захочет рассказать обо всем, тот претендует на то, чтобы оказаться в положении человека, решившего выпить море. Но все же Дух истории желает, при всей своей скромности, добавить краски в тот факт, что Торвальд Странник, рожденный на берегах у пределов мира, где начинается сумрак полярных морей, приплыл в город, на протяжении веков считавшийся главным чудом света. Улицы там были как глубокие горные теснины, площади — как ущелье Альманнагьяу[42], церкви — как горы близ Гиль-ay, а людские толпы — как селевые потоки. Здесь, в Миклагарде, на небольшом полуострове, разом собралось столько народу, сколько жило в Исландии от самого заселения страны и до дней епископа Йоуна Арасона[43].
43
Йоун Арасон (ок. 1484–1550) — последний католический епископ Исландии, поэт и писатель.