Торвальд увидел длинную вереницу дромонов[44], готовых изрыгнуть на врагов христианского Бога греческий огонь; он впервые видел столь большой флот. Он увидел окружавшие город огромные стены с пятью сотнями башен и усмехнулся про себя: видел бы такую постройку Баурд из Бьяртнарборга — у него бы лицо вытянулось от зависти! Он увидел свод Айисив, громадные дворцы и бесконечные стены ипподрома и спросил сам себя: «Возможно ли такое на свете?» Он ходил между лотками под портиками в длинном Срединном переулке и дивился тому, что туда стеклись разом все товары в мире. Но воспринимал все это он со спокойным сердцем — вероятно, он увидел и услышал слишком много всего сразу. Или может быть, он уже не мог удивиться больше, чем когда впервые прибыл в Хедебю с Торстейном; ведь человек лишь раз в жизни «теряет невинность» и осознает, что жизнь где-то может быть совсем не такая, как в его родных краях.
Иные из чудес Миклагарда при ближайшем рассмотрении мало тронули его. Например, длинный ипподром, широкий, с высокими стенами, где днями просиживали десятки тысяч горожан, делая ставки на быстроногих лошадей, искусных возничих и силачей; они делились на партии согласно тому, кому они желали победы: у одной партии цвет был голубой, у другой — зеленый. За соперничеством партий, как котел с ядовитым зельем, скрывалась борьба за благосклонность императора — в сущности, та борьба, которую позже назовут политической. Торвальд мало что знал об этом, но он слышал, как нарастает и затихает рев толпы, словно неистовый прибой; все это показалось ему пустой суетой.
«Иные колесницами, иные конями, а мы именем Господа Бога нашего хвалимся»[45].
Торвальд был в столице христианства, в новом Риме, городе императора, почитаемого наравне с апостолами, среди народа, взявшего на себя роль Божиего избранника после того, как евреи не приняли Сына Его единородного, и после того, как Господь низринул старый Рим за его грехи и заблуждения. Вот в какое место прибыл наш герой; поэтому его не интересовали развлечения и прочая суета.
«Возрадовался я, когда сказали мне: «пойдем в дом Господень»[46].
В свое первое воскресенье в Миклагарде Торвальд отправился на богослужение в Айя-Софию. Он прошел между десятижды десятью колоннами из редкостного мрамора, вошел под величайший купол мира и увидел большой алтарь из золота, а со всех стен на него взирали святые, в золоте и серебре, украшенные каменьями. Перед ними сияли десять тысяч свечей, а сверху спускался свет Божественной мудрости в образе краснокрылой женщины и строгий лик Господа Христа, который всем правит и все знает.
И все же эта величественная постройка была не чем иным, как созданием рук человеческих, пусть даже эти стены и образа отрывались от земли и тянулись к небесам. Но когда началась Божественная литургия, Царствие Божие снизошло на людей и творения их рук. Тогда свершилась великая перемена, все земное освятилось Святым Духом — сладчайшим цветом православной веры. Восемьдесят священников в роскошном облачении и двести певчих запели на разные голоса. Они наполнили душу Торвальда смешанной со страхом торжественностью в молитве «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный». Собрание смертных пело в Херувимской, что они сами чудесным образом стали ангелами, и в эпиклезе[47] призвали Господа, чтобы он ниспослал Святой Дух, — и так Он и сделал. Ано схомен тас хардиас! ~ Горе имеем сердца! Хотя Торвальд до сих пор многого не понимал и не разбирал слов под этим великим куполом, кроме Христовой молитвы «Кирие элейсон»[48], — в этот миг он ощутил, что все, чему его до сих пор учили, истинно и верно.
Он стоял посреди вечности, распростершейся и над тем малым разумением, которым он уже обладал, и над мудростью, которая придет потом. В высшем смысле история о посланниках князя Владимира не врала, даже если сама была вымыслом: нигде в мире не было подобного великолепия, и невозможно было сказать, на земле ты или на небе. Бог ходил меж людей, как всегда, незримый, а люди ходили по дому Господнему, будто были у себя дома, навещали своих друзей и заступников на святых иконах и приветствовали их поцелуем, крестным знамением, коленопреклонением, а потом им давали отведать Тело и Кровь Христову с ложки. А священники то входили, то выходили из Царских врат, словно гонцы со срочными донесениями. Самый торжественный момент одновременно был и самым обычным, будним.
Торвальд ни тогда, ни потом не смог бы объяснить другим, что в тот миг творилось в его душе. Возможно, он посчитал бы неправильным даже пытаться сделать это. Тому, кого благодать и величие Господа потрясают, как тростинку на ветру, дарована тайна, которую нельзя осквернять малозначительными словами. Это непроизвольно понимает всякий, кому Господь дал заглянуть за порог Царствия Своего.
44
Византийское парусно-гребное судно. Дромоны оснащались огнеметными устройствами — сифонами.
47
От