«Вы хотели предать императора», — сказал Торвальд, не обратив внимания на слова юноши.
«Мы не можем предать никого, — сказал старец. — Мы — овцы, которых гоняют между стаями волков. Наоборот, это нас все предали — в том числе и халиф. Ведь сказано: не доверяйте сильным мира сего».
«Все должны подчиняться какому-нибудь царю», — сказал Торвальд.
«Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам»[50], — ответил старец; ведь у еретиков всегда наготове гораздо больше ответов из Священного Писания, чем у живущих по правой вере.
Тут Торвальду захотелось узнать, что означает слышанное им: будто паликане не верят, что Иисус Христос — одновременно и истинный человек, и истинный Бог?
Старец провел пальцами по запекшейся крови в своей бороде и посмотрел на Торвальда, будто спросил: кто ты, чтобы спрашивать о том, что тебя не касается? Но по лицу чужестранца он увидел, что тот спрашивал без задней мысли, — и он ответил:
«Взойди на вершину какой угодно горы, посмотри на мир, и ты увидишь то же, что и в этой долине: убийства и увечья, кровь и костоломство, плач и скрежет зубовный. Проклятие Сатанаила лежит на этом мире с незапамятных времен. Сын Божий не может быть плоть от плоти этого злого мира. Его природа божественна, он — дух, становящийся видимым для человеческих глаз. Его человеческая сущность, как говорят греки, — всего лишь капля в море его неизреченной божественности».
«Но, — спросил Торвальд, — если Христос истинный Бог, а не истинный человек, значит, Он и не страдал, будучи прибит к кресту?»
«Это тайна, которая не каждому дается...» — сказал старец и замолчал. В его сознании всплыл отрывок старинного псалма из той древности, что возводят к гнозису — знанию единственно верному и тайному. Злые люди прибивают Христа к кресту и радуются, но не знают, что Его присутствие — всего лишь видение, и Он произносит слова, которые старец сейчас почти непроизвольно пробормотал себе под нос:
«Думали — Я на кресте, а Я на высоких вершинах над глупостью их смеялся...»
Старец улыбнулся сам себе, обретя это утешение. Так Господь сделает любого мудреца и властителя глупцом ныне и присно и во веки веков. Не страшитесь смерти телесной...
«Кто, — спросил Торвальд, — научил вас всему этому?»
«Над нами нет епископов, — сказал старец. — Никто, кроме Бога, не говорит нам, что истинно, а что ложно».
«А как Он говорит с вами?» — спросил Торвальд.
«Он говорил с нами в Своих святых словах, — ответил старец, как будто удивляясь его невежеству. — И Он до сих пор говорит с нами в Духе Святом. В Духе Святом все равны, Он не спрашивает, кто император, кто патриарх или папа...»
«Всякая власть от Бога», — сказал Торвальд.
«Никто не может забрать власть от Бога, — ответил старец. Он замолчал, его взгляд оторвался от Торвальда, от связанных измученных товарищей и поднялся над стеной загона и над вершинами гор, которые алели, прежде чем погрузиться во тьму. — Кто трижды семь месяцев будет идти через халифат и другие языческие царства, придет в государство, где живет справедливость, — медленно и торжественно проговорил он. — Там все по очереди становятся царями и епископами и каждый день мечут жребий, кто где будет работать. Там достаточно богатства, но нет ни господ, ни рабов, ни воров, ни грабителей, ни завистников. Там есть царь всех камней — карбункул, который ночью светит, как солнце днем, там птица Феникс, после сожжения восстающая из огня и наполняющая крыла свои благовониями, там погребен апостол Фома».
Они сидели в задумчивости — варяг и еретик, и над головой у них светили те же звезды, что и поныне украшают небосвод. Торвальд не знал, чего в нем больше: отвращения к гордыне этих людей, позволяющей им судить о делах божественных, или уважения к их мужеству и твердости духа. Паликане прощались с этим миром, и хотя они считали его злым, все же разлучались с ним в тоске, которая живет в крови у всех и делает важным все, что человек теряет.
Чтобы укрепить дух собратьев по вере, старец запел: