Торвальд еще плохо разбирался в таких делах; даже если он и слышал о чем-то таком, то как человек, приехавший издалека, еще не понимал, насколько все это касается его самого. Константин, разумеется, местные правила поведения знал, но редко о них задумывался — он родился в Анатолии и в столице Византии тоже был, в сущности, чужим.
Войско возвратилось в Константинополь и начало готовиться к выступлению в Сирию. Торвальда повысили в чине, как и многих других, участвовавших в походе на Лариссу. Ему и в голову не приходило, что процесс уже был запущен: виновный в злословии по адресу того, кого Господь избрал царствовать над Византией, обязательно, хотя, может быть, и с некоторым опозданием, должен был угодить в темницу и предстать перед судом. В конце концов катепан[55], отвечающий за безопасность императора, получил показания евнуха, расспросил других знакомых варяга-исландца, получил три печати на приказ арестовать его и привести на допрос. Так что Торвальду Страннику не было суждено принять участие в славном походе на Сирию и освободить Халеб; до Иерусалима он так и не добрался. Неправдой было и то, во что так хотелось бы верить его землякам: будто он сдружился с византийским императором и получил от него богатые дары и почет. Верно другое: среди ночи раздался стук в дверь дома близ Медных ворот, где жили варяги. Вошли пятеро стражников в полном вооружении и спросили друнгария Торвальда с Руси.
Но им пришлось уйти ни с чем, поскольку накануне вечером Торвальд отлучился, и никто не знал куда. Таким образом, он избежал темницы в подвалах древнего дворца, где стал бы сражаться с крысами за корку плесневелого хлеба, а может, и вовсе сгинул бы, как многие другие, кто вовремя не придержал язык и попался на зубок клеветникам или завистникам. Но Торвальд угодил в другую яму, сам собой упал туда, и падение его было велико.
Именно в этот вечер Торвальд вместе со своим дружком Константином скатился со скользкого края прямо в пучину безнравственности, ибо оказался в публичном доме. Отчего такому дому позволили стоять в городе — оплоте христианства? Неужели из-за того, что под солнцем должно быть место всему, — а коли так, то пусть под тенью священной мудрости располагается гнездо порока, подобно тому, как под раем располагается ад? Мерзкий порок и скотская похоть выгодно оттеняют путь целомудренных, делают их добродетель краше и напоминают о свободе воли, которой грош цена, если на каждом шагу перед человеком не маячит возможность нарушить какую-нибудь заповедь. Господь устроил все так, что человеку постоянно приходится вступать в борьбу с орудиями сатаны; если их ликвидировать, никто не получит похвалы за то, что доблестно сражался.
Грехопадение произошло словно само собой: ведь оно не предупреждает о себе, а завладевает человеком медленно и незаметно. Вероятно, дорожку к Торвальду дьявол проложил еще в Лариссе: тогда он чего-то важного лишился, а взамен ничего не пришло, ни плохое, ни хорошее. А когда в душе один сухой песок, дьявол резвится в этой пустыне как в песочнице. При этом дьявол шепчет еле слышно, но с непоколебимой настойчивостью: «Ничто не имеет значения. Ничто не истинно и не ложно, все суета. Ни одно дело не бывает сделано безупречно, и тот, кто думает, что начинает хорошее и нужное дело, не ведает, когда оно превратится в преступление. Лучше уж вовсе ничего не делать под солнцем. Разве это хуже, чем сидеть с десятками тысяч других на ипподроме и драть глотку вместе с ними? Разве не бессмысленное высокомерие — считать себя выше подобных развлечений? А коли так, то хорошо бы ходить с Константином Патсикосом по кабакам, где каждая выпитая кружка заставляет душу соглашаться со всем, что свершается и может свершиться?»
И вот они сидят в кабаке, и Константин травит разные байки, и час от часу они становятся все веселее. А главное — Торвальд смотрит на мир, видит, как он плавает в легкой дымке между тем, что есть, и тем, чего нет, и имеет полное право говорить: «Могло быть и хуже!»
«Для людей нет ничего лучше, — сказал Константин, — чем есть и пить и давать своей душе радоваться. А сейчас, Торвальд, мы пойдем и вкусим хлеб порока и изопьем его вина».