Она провела его вверх по лестнице, раздвинула занавески, воткнула факел в гнездо в стене над своим ложем. Он шел за ней как зачарованный, никто не смог бы сейчас преградить ему путь, никакая угроза не смогла бы ослабить его стремление к наслаждению и погибели. Блудница толкнула Торвальда, и он упал на спину; она задрала его одежды и взяла в руки уд, чтобы высосать из него сок. Но на лице Торвальда она заметила испуг. Ей показалось это забавным, и она вкрадчиво произнесла:
«Не то оскверняет человека, что входит в уста его»[56].
Разве могла эта лукавая болтунья впасть в большее богохульство, чем при таких обстоятельствах сослаться на слова Христа? Разве Торвальд Странник, проповедник веры в Исландии, не должен был тут же вскочить и отринуть от себя порок? Увы, в этом месте и в это время он нс видел, нс слышал и не знал иного, кроме того, что возлежит с женщиной, с которой может делать все, что захочет, но которая при всем том владеет им, и иго ее сладостно. И он засмеялся ее остроумию; смеялся он и тогда, когда она немного позже впустила его в свое лоно со словами: «Царство Бога уже среди вас»[57].
Он смеялся как дурачок, как безумец, он раззадорился от такого кощунства против Слова и вошел в нее и в третий раз, и в четвертый. Злорадное веселье гнало его вперед, он чувствовал себя властителем — пусть его власть была мимолетна, а царство крохотно. Он погружался в огненно-жаркую красно-черную тьму, выныривал из нее и погружался снова.
Глава 27
Хождение по мукам
Когда Торвальд вышел на заре следующего утра из публичного дома, его голова была как треснувший купол Айя-Софии. Язык — сухим как песок в пустыне. Ящерицы и змеи грызли его сердце. Он молился, чтобы дома обрушились и погребли его под собой. Пусть бы хоть один камень вывалился и свалился ему на голову, чтобы он забыл, зачем родился на свет в недобрый час. После убийства двух глупых стихоплетов-злословов худшего поступка он не совершал.
Человек более ученый, чем Торвальд, и более склонный к примирению с самим собой быстро нашел бы способ притупить нож совести, пронзавший его, если вовсе не примириться с этим падением. Он рано или поздно нашел бы отцов церкви и других святых, доказывавших, что над влечением к женщине человеческая воля не властна. Он мог бы убаюкать свой возбужденный разум долгим изощренным описанием того, как тайный орган мужчины вдруг начинает сам по себе вести себя недостойным образом — по той причине, что именно он должен передать первородный грех, этот великий акт неповиновения, следующим поколениям, и происходит это сразу при зачатии. Этого греха никому не избежать. На самом деле Торвальду даже не надо было далеко ходить за утешением учеными словами: незадолго до него в Византии был один высокоученый клирик, который подбирал доказательства того, что в каждом человеке по воле Божией живут две души: одна по натуре безгрешная, а другая склонная к падению, обреченная на ошибки и грехи.
Но все эти лазейки были для Торвальда закрыты, все эти трюки разума и софистики были вне его досягаемости. Каждый превращает собственный поступок, зовется ли он развратом или подвигом, в предмет гордости, в тяжкое бремя или горькую муку, смотря по тому, какой след он оставляет в его сознании. Торвальд не видел себе прощения. Он с радостью принял порок. Он оплевал святые слова, он смеялся над ними на ложе блудницы. Он никого не убил, не покалечил, не ограбил. И все же был уверен, что сделал что-то непоправимое. Он скатился в глубокую яму, из которой не выбраться. Но хотя он горячо и искренне проклинал тот миг, когда отвернулся от Господа, как это неоднократно делал народ израильский, и возлег с блудницей, все равно рядом с ним сидел невидимый маленький бесенок и нашептывал в ухо, как сладок грех и как хорошо было бы рано или поздно вновь вкусить его, ибо живет человек один раз и должен брать от жизни наслаждений, сколько сможет, пока эту жизнь у него не отнимут.
Скорее всего Торвальд больше всего рассердился на себя именно из-за этого бесенка. В его душе одновременно звучали два голоса. Разумеется, они обладали разной силой, но все равно их было два — умолкать бесенок не хотел. Оттого-то и бродил Торвальд по улицам Константинополя как юродивый — лохматый и в рваном балахоне. Так прошло несколько дней, ноги сами тащили его улицам — он не ведал, куда и зачем. Он слал Господу свои стоны, рассказывал Ему о себе и своих грехах и просил прощения. Но потом он решил, что недостоин того, чтобы Господь выслушал его, а милости достоин еще меньше. «Так пусть же мир отвергнет меня, пусть люди перестанут узнавать меня! — сказал себе Торвальд. — Во имя справедливости, я заслужил это».