«Твой папаша на зиму мед варит, — сказал его друг. — Вытащи пробки из бочонков, пусть брага вытечет».
«Это мелкий и трусливый поступок».
«Никак на тебя не угодишь! — сказал Торстейн. — Прямо не знаю, почему я вожусь с таким занудой, как ты».
«Да потому что, кроме меня, тебя никто слушать не хочет», — отвечал Торвальд.
«Ну, нагадь ему в кашу или поступай как знаешь». Тор-стейн начал злиться.
«Придумай что-нибудь получше, — сказал Торвальд. — Ты же у нас умник, все знаешь».
«Ночью в полнолуние, когда все спят, — Торстейн приподнялся, — семь раз обойди вокруг дома, потом подойди к окну возле кровати твоего папаши и семь раз прочти заклинание:
Тогда ты сможешь сам спокойно тешиться со своей Брингвет. Ну все, молчи».
Они легли на спину и стали смотреть в небо, словно ждали оттуда вестей. Торстейн заметил, как маленькое белое облачко плывет за большой серой тучей. Расстояние между ними было большим, но белое облачко ветер гнал сильнее, и оно быстро нагоняло большую тучу; а большая, казалось, устала держать форму, лениво растянулась и разъехалась на части.
«Скажи мне, Торвальд, что твоему отцу милее всего? Чем он больше всего хвастается?»
«Он больше всего хвалится своим серебром и искусством владеть оружием».
«Серебро мы оставим в покое, — сказал Торстейн, — а в умении владеть оружием ты можешь его перещеголять».
«Я не умею обращаться с мечом», — ответил Торвальд.
«Да при чем тут меч? Тому, кто умеет стрелять, не надо перерубать жилы и кости. У моего родича Торира, — говорил Торстейн, — был отличный лук, и его никто не брал в руки с тех пор, как Торир утонул. Этот лук много лет пролежал в сарае. Если хочешь, я украду его для тебя. И только попробуй не научиться его натягивать!»
Глава 5
Натягивание лука
Лук, который Торир, дядя Торстейна по отцу, когда-то привез из Ирландии, потемнел от старости и забвения, но мощи своей не потерял. Из чего он был сделан — из вяза? Кем он был сработан? Была ли его тетива сплетена из женских волос, а стрелы — были ли они выточены так тщательно, что нельзя отличить одну от другой, и прочно ли были прикреплены острые наконечники?
Наверное, Дух истории хочет, чтобы все это было очевидным; точно так же он хочет, чтобы мы знали все-все о языческих жертвоприношениях, об оружии и доспехах, о сараях и уборных, о башмаках и чашах. Если собрать вместе все, что оставили или могли бы оставить нам века, тогда истории будут больше верить. Читателю хочется, чтобы герои, созданные, казалось бы, из одних лишь слов, обрели опору в вещах, которые они сами когда-то купили или украли, или сделали, или использовали, или сломали и потеряли. И без толку напоминать читателю, что душа не должна стяжать то, что пожрет моль или ржа: читатель хочет, чтобы ему дали эти игрушки, а без них он становится недоверчив и начинает думать, что рассказчик водит его за нос. Но мы никогда не видали такой вещи, как тот лук, который вытащили из недр сарая Торвальд и Торстейн и, в меру сил двенадцатилетних мальчишек, попробовали вдвоем натянуть его. Мы с вами никогда не натягивали лука, способного выпустить смертоносную стрелу. И все равно Дух истории искушает нас писать, нашептывает, чтобы мы подробно рассказали об искусстве стрельбы, чтобы мы притворились, будто знакомы с ним так же хорошо, как и со всем остальным, что содержится в нашем рассказе. Оправданием для нас здесь служит то, что в мечтах сотен тысяч мальчишек всегда фигурировал некий волшебный лук: все мы полировали его до блеска, смазывали жиром, закаляли в огне, мы спускали с тетивы стрелы прямо в брюхо всем злодеям всех времен — и они падали замертво.
Поэтому мы вместе с Торвальдом услышали, как запел вяз, когда он потянул тетиву на себя четырьмя пальцами и быстро отпустил. В этой песне был вызов: ты молокосос, силенок у тебя мало, тебе со мной не совладать! Но если ты каждый день будешь поднимать тяжелые камни, висеть на веревках, подтягиваться на перекладине десять раз по десять раз, тогда, может быть, я поддамся тебе. Может статься, вскоре ты будешь пускать стрелу на расстояние в десять шагов, а через пару недель уже и в двадцать. Но хвастаться тебе пока еще нечем. Сотню раз ты спустишь стрелу с тетивы, прежде чем с пятнадцати шагов попадешь в ствол березы, тысячу раз промахнешься, прежде чем твоя стрела расщепит ветку, которая маячит на дереве, словно недобрая ухмылка твоего папаши. Тогда, но не раньше, тебе надо будет начинать целиться в сидящую птицу; две зимы минет, прежде чем ты научишься попадать в летящую птицу, но помни, никогда тебе не расщепить своей стрелой стрелу врага в полете, как это умел Одд-со-Стрелами[8].