«Ты, Торвальд, потерпел кораблекрушение, спеши же ухватиться за плот раскаяния, чтобы он принес тебя в гавань Бога всемилостивого, — сказал на это Симон. — Нет человека без греха». Он обрадовался тому, что Торвальд прослезился, ибо слезы раскаяния и милости есть вода Небесная, лишь она способна превратить сухую муку в тесто, из которого можно выпечь хлеб жизни. Он сказал Торвальду, что если сейчас он раскаивается в своем блуде больше, чем в убийствах, совершенных в Исландии, значит, сейчас он ближе к Богу, чем тогда.
«Душа, — сказал он, — сначала как ребенок, но потом она взрослеет. — И добавил: — Господь поддерживает всех падающих и поднимает всех согбенных». Он положил епитрахиль на голову Торвальду, положил сверху руку и произнес слова отпущения грехов: «Все, что ты сейчас сказал мне, смиренному слуге Господню, о твоих прегрешениях, и все, о чем ты не сказал по неведению или по забывчивости, — да простит тебе Господь в этом мире и грядущем! Ступай с миром и ни о чем не беспокойся».
Но Торвальд не хотел уходить. Ему негде было преклонить голову. Он стал просить старца не прогонять его от себя.
«Хорошо, сын мой, — сказал Симон, — пойдем со мной».
Они вышли из церкви и пошли вниз по улице, ведущей к Железным вратам. Там Симона поджидала лодка с четырьмя гребцами. Они ударили веслами по морской воде и направились к Большому острову. Торвальд ни о чем не спрашивал, Симон молчал. Лодка резво летела вперед, неся Торвальда в монастырь. Ему не хотелось думать, что будет дальше, хотя его жизнь была на пороге великих перемен. Но он был преисполнен доверия к Симону, к этой лодке, увозящей его в новый мир, ко всему этому новому миру, что готов был открыться ему, и поэтому над ним не были властны никакие сомнения или страхи. Он отринул все колебания и сидел теперь окруженный благодатью, как будто новообращенный, перед которым впервые рассеялась тьма.
Симон назывался старцем, но не в том смысле, что он был согбен под тяжестью лет; старец — это тот, кто стар и опытен, у кого все ищут поддержки и душеспасения. Старцем нельзя стать по назначению. Все, чем обладает старец, — это дар понимать Божию волю и толковать ее другим. Потому и велел Симон Торвальду следовать за ним в монастырь Божией Матери, ибо провидел, что лучшего для себя Торвальд не мог и желать.
Симон был отличным утешителем, он мог говорить с каждым, терпящим нужду, и он был рад приобрести ревностного ученика. Торвальду многое предстояло узнать, и он жадно впитывал в себя каждое слово учителя. Особенно хотелось Симону поведать Торвальду тайны синергии — взаимодействия Бога и человека, наиболее совершенно проявившейся в Богоматери; об этом, собственно, была проповедь, положившая начало их доверительным отношениям.
«Мы — Божии соратники, — часто говорил Симон. — Мы не можем собственными усилиями достичь союза с Богом, если на то не будет Его милости. Бог стучится в двери, но не вламывается в них, Он ждет, пока человек сам отворит свои врата для благодати. Союз же с Богом возможен потому, что мы сотворены по образу Его. Мы узнаем Бога и приближаемся к нему шаг за шагом не в последнюю очередь потому, что мы видим Его в братьях наших и сестрах. Лучшая икона Господа — сам человек. Господь говорит в псалме: «Вы — боги и сыны Всевышнего — все вы»[58]. Но не следует бравировать этим, в людях и так слишком много высокомерия, даже если они не вспоминают постоянно о том, что их назвали богами. А нужен ли богам Бог? Человек глуп и забывает быть благодарным за то, что он — подобие Божие и только поэтому бесконечно ценен, каким бы грешным он ни был».
Говоря это, Симон медленно и ритмично поводил указательным пальцем левой руки по ладони правой, словно в его ладони покоилась душа Торвальда, и он хотел ее приласкать. От речей Симона на душе у Торвальда становилось легко и светло, и все его сомнения сами бежали прочь.
Наконец наступил день, когда он стал послушником, приняв имя Феодосий. Он почти не задавал старцу сложных вопросов. Он не спрашивал, почему людям прощается столь многое? И подобен ли иконе Господней тот, кто разбивает головы младенцев о камень? Но он подробно расспрашивал его об иконах, о святых образах, поскольку не забыл опасений своего друга Фридрика, что в прекрасных образах люди чтят мертвую материю и превращают их в кумиров.
«Мы не поклоняемся иконам, — говорил Симон, — но оказываем им должное почтение. Они не идолы, но они указывают нам путь к истинным таинствам, ибо Бог стал человеком и пребывает человеком во всех нас. Сделать изображение Бога Отца невозможно, ведь никто из людей его не видел. Но после того, как Бог стал плотью и жил среди людей, то не только правильно, но и обязательно сделать изображение Сына, который есть явленный Отец. Я не поклоняюсь материи, но служу Творцу, который ради меня не посчитал за труд воплотиться в материи и освятить ее».