Тут настал черед Симона возражать.
«Возлюбленные братья во Христе, — сказал он, — мы не отрицаем, что Римская церковь — первейшая из пяти сестер, мы признаем, что она имеет право на почетное место на вселенском соборе. Но деяниями своими она отмежевалась от нас, гордыней своей она неправедно сделала себя саму единовластной владычицей. Почему должны мы подчиняться ее указам, издающимся без нашего участия и даже без нашего ведома? Если епископ Римский на своем высоком престоле решит низринуть на нас свои наказы и запреты, словно громы с выси небесной, если он решит судить нас и даже править нами и церквами нашими, не спросясь нас, как ему заблагорассудится, — что же это тогда за братство, что за материнская забота о детях? В таком случае мы будем не сыны матери, ведающей Бога, но рабы самовластной царицы. Нет, любезные братья, не шествуют истинной стезей Господней те, что обращают сан, данный им в любви, во власть судить и править».
«Мы никоим образом не желаем расторгнуть наше братство, — отвечали папские посланники, — напротив, мы хотим укрепить его и наше единение во Христе с тем, чтобы никто не сомневался в том, чего желает Божия Церковь».
«Единство, — отвечал Симон, — не достигается проповедью власти, приходящей извне. Оно может идти только изнутри и выражается в святом причастии».
Римлянам пришелся не по нраву такой ответ, могущий означать что угодно. Один из них напомнил присутствующим, что непокорность Евы послужила началом греха и разлада в мире.
«И ничего хорошего не сулит, — сказал он, — то, что град Константина Великого становится непокорной дочерью, которая в легкомыслии своем и гордыне предлагает вскармливать мать свою дочерним молоком!»
А дальше — хуже: речи стали короче, и вежливости в них убавилось. Папские легаты дали ход своему недовольству, заявив, что греки считают, будто лучше них знают Священное Писание. Греки отвечали, что, мол, латиняне желают помнить одни лишь параграфы законов да указов, но избегают Духа животворящего. Слово за слово — и все под откос...
«Мы чтим Христа распятого, — говорили латиняне, — а вы не желаете знать о Нем в жертвенности Его и муке человеческой. Вы превращаете Его в победителя, так что он больше начинает походить на ваших императоров да полководцев».
«Неправда это, — отвечали греки. — Вы не понимаете того, что все творение Господа обрело победу во Христе, и освятилось, и преобразовалось во славу Его». Старец Симон добавлял к этому: «Мы каждый день помним, что человек — соратник Бога, а для вас он жалкое и несчастное существо, словно червь земной».
«Вы робеете взглянуть в глаза злу и греховности этого мира», — возражали папские посланники.
Так можно было долго приводить истинные и не совсем истинные доводы и о важном, и о малозначительном. Обе церкви за годы раздельной жизни создали себе каждая свою веру, их богослужения не были одинаковы, например, возмутительным считалось, что греки используют для святого причастия хлеб заквашенный, а римляне — нет. По этому вопросу шли большие раздоры, не в последнюю очередь в стране болгар, где обе церкви имели своих приверженцев. Также спорили, можно ли есть сыр в пост, мыться по пятницам, можно ли женщинам носить штаны, не глупо ли искать совета в Священном Писании, открывая книгу и тыкая пальцем наугад?
Торвальду все эти разногласия казались пустыми. Но они еще не были самыми тяжкими. Ничто не было таким неподатливым, как одно слово, вкравшееся на Западе в апостольский символ веры.
Уже давно на церковном соборе в Константинополе было постановлено: каждый христианин да верует в Дух Святой, от Отца исходящий, споклоняемый равно Отцу и Сыну. Но каким-то образом на Западе в символе святой веры то тут, то там стали встречаться слова, что Святой Дух исходит от Отца и от Сына. В те дни, когда в стране франков правил Карл Великий, у греков утвердилось подозрение, что это «филиокве»[62] — отравленный плод на древе познания священной науки. Карл Великий велел папе короновать себя императором. Этого византийский император не мог ему простить, ведь царей, королей и князей бывает много, а император в подлунном мире должен быть только один, подобно тому, как в Царствии Небесном есть только один Бог. Этот Карл не только велел читать «филиокве» по своим церквам, но и возымел дерзость обвинить греков в ереси, поскольку они остались верны неизмененному символу веры! Греки сочли, что этот коронованный осел (как они его называли), не умеющий даже читать, слишком задирает нос, но это были еще цветочки, а ягодки пошли потом. Папский престол долго пытался закрывать на этот спор глаза. Но именно сейчас дошло до того, что римская церковь полностью и окончательно взяла «филиокве» в обиход. И именно в этом заключался тот вопрос, который на этих прениях стал самым важным и судьбоносным. Во время спора никто не знает заранее, какому из предметов спора выпадет такая участь, ясно только одно: рано или поздно такой предмет найдется.