Греки сослались на Самого Христа: «Когда же приидет Утешитель, Которого Я пошлю вам от Отца, Дух истины, Который от Отца исходит, Он будет свидетельствовать о Мне..»[63]
«Когда же приидет Утешитель, Которого Я пошлю вам от Отца, — с нажимом повторили за ними римляне. — Если Дух Святой исходит от одного лишь Отца, то это арианская ересь, в которой считается, что Сын ниже отца и имеет иную, нежели Он, природу».
«Правильное учение, — отвечали греки, — таково, что Отец есть исток божественности и начало святого единения трех частей, сходящихся в Троице. Лишь Он один произошел из ничего. Если Сын тоже исток божественности, значит, она имеет два отдельных источника? Думать так нелепо, это все равно что верить в двух богов».
«В этом что-то есть», — подумал Торвальд, продолжая записывать этот спор.
«Господь Иисус, — сказали римляне, — рожден не единожды, но дважды: от Девы Марии во дни Ирода и от Отца до начала времен. Поскольку он уже существовал вместе с Отцом изначально и имеет ту же природу, что и Он, то Дух Святой вечно исходит от них обоих».
«Если посмотреть, то и это верно», — подумал Торвальд.
«Вы принижаете Дух Святой, — говорили греки, — подчиняя Его Сыну, и тем самым выказываете презрение к деяниям Духа Святого в мире и в каждом дитяте человеческом. Дух подготавливает человека к приходу Сына, Сын ведет человека на встречу с Отцом...»
«Вы расчленяете триединого Бога, как вам заблагорассудится, — отвечали римляне, — и превращаете Дух Святой в мелкого божка в женском обличье, а Матерь Божию Деву Марию — в простую женщину...»
Никто уже не знает, длились ли такие речи три дня или все тридцать. Но мы знаем, что они повторяли смену времен года: им была знакома мягкая весна вежливости и уныние осени с гибнущими надеждами, страстная жара лета и зима со стужей ненависти. Сейчас Торвальд ясно ощутил, что сейчас весна вновь заканчивается, и скоро в зале станет ужасно жарко. Ведь прозвучали слова о поклонении божкам, а такие речи были для ушей греков — что шипение коварных змей, так как они считали, что римская церковь смотрит на святые образы неправильно. И Торвальд сделал то, что от человека в его положении не ожидали. Он выпрямился, посмотрел на Симона, словно спрашивая его согласия, взял слово и сказал:
«Любезные братья, прошу прощения, что я перебиваю многоученые прения, в которых, охотно признаюсь, я едва понимаю половину по причине собственного невежества и малознания. Но сейчас мне кажется, что все имеют право высказаться, хотя, возможно, гордыня и чрезмерная горячность помешают вам согласиться с этим.
Позвольте мне, многоученые братья, рассмотреть для примера яблоко, висящее на ветке. Мы можем сказать, что яблоко растет на дереве, или на ветке, или что этот плод произрос благодаря той силе, какую ствол дает отходящей от него ветви. Точно так же мы можем сказать, что Дух Святой исходит от Отца или от Сына или от Отца при содействии Сына».
На участников исторических прений о божественном в Константинополе опустилось молчание. Люди переглядывались и спрашивали: «А это еще кто?» Возможно, кому-нибудь из присутствующих на миг пришло в голову, что этот неизвестный монах действительно указал путь, которым можно пойти, чтобы достичь согласия. Но бесу противоречия и высокомерия на таких прениях раздолье; и хотя все присутствующие хорошо знали, что Бог порой может вложить истину в уста младенцев, им было невыносимо трудно признать такое чудо. Неужели этот писец считает, что легаты самого Папы Римского обратят внимание на такого невежду? Неужели этот ученик старца Симона считает, что греки отклонятся с правильного пути, если он прельстит их своими вкрадчивыми словами?
«Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого»[64], — это они все помнили, потому что другого помнить не хотели.