Они не последовали совету Торвальда Странника. Господь позволил этому исландцу проявить себя в нужное время в нужном месте, но, хотя на карту было поставлено многое, Он не наделил его ни нужным для такого случая уважением окружающих, ни влиятельностью, так что все вышло именно так, как вышло. Папские легаты и посланники патриарха сидели в роскошном зале, раздутые амбициями, распухшие знаниями, багровые от гнева — и бесконечно далекие от согласия и от настоящего смирения, так что они не оценили последнего шанса объединить весь христианский мир. С этого собора путь лежал лишь к окончательному разрыву между Римом и Константинополем, который состоялся полвека спустя. Ничто не могло остановить вражду, окончательно расколовшую христианство и позволившую франкам грабить, жечь и разорять Константинополь во время четвертого крестового похода, изрубить иконостас в Айя-Софии и усадить пьяную шлюху на патриарший престол. И дальше все делалось хуже и хуже, вплоть до той поры, когда греки, будучи в большой беде, не получили от Запада никакой помощи, хотя уже были готовы согласиться и на «филиокве», и на все что угодно. Турки шагнули за неприступные стены Константинополя и превратили прекраснейший в мире храм Христов в молельню Магомета.
Пока мы путешествуем по времени и видим, как происходит то, о чем в тот миг никто не подозревал (кроме, пожалуй, Торвальда, да и тот видел это как бы в тусклом стекле), участники прений подобрали нить там, где Торвальд оборвал ее. Греки, называвшие себя ромеями, и римляне, в тех краях прозываемые латинянами, все быстрее и быстрее скользили вниз по склону обид прямо в зловонную лужу порицаний и поношений.
У греков было много козырей, позволявших ответить на обвинения латинян в идолопоклонничестве.
«Ваши итальянские баронишки, — отвечали греки, — превратили папский престол в нужник. Разве потаскушка Марозия[65] не велела удавить любовника своей матери, папу Иоанна Десятого, чтобы потом возвести на римский епископский престол своего, с позволения сказать, сына, прижитого ею во грехе с другим папой, Сергием Третьим? И разве не ее внук Иоанн Двенадцатый — этот кровавый пес, превративший папский престол в лоно разврата, так что женщины не смели ходить к святыне апостола Петра из страха, что его последователь обесчестит их в самом храме святого Петра?»
И вновь тот оптимист, который скажет, что дурное должно проявиться для того, чтобы доброе после этого процветало еще лучше, потерпит позорное поражение. После этих слов все принялись орать друг на друга. Римляне говорили, что они не для того проделали такой долгий путь, чтобы выслушивать ложь и клевету вшивобородых греков, которые живут в гармонии с императором, которого приравнивают к Богу. А между тем смердящие распутники и тайноубийцы отбирают друг у друга константинопольский престол, ослепляют патриархов и принуждают их к нечестивым деяниям.
Через стол летели примеры один другого гаже, давая понять, что разведка и той, и другой стороны хорошо знает свое дело. Никто не призвал к миру, никто не обуздал свой язык и руки, все стучали по столу, сжимали кулаки, и каково же было удивление Торвальда, когда он увидел, что добрейшего из старцев, его наставника Симона, тоже как будто подменили: он кричал, топал ногами и горел огнем гнева.
«Кто грешит против Духа Святого, — орал он, — кто пребывает в гордыне, лжи и вероломстве, он достоин навозной ямы в преисподней!»
...По пути из патриаршего дворца, пока они с Торвальдом шли по улице до Железных врат, Симон словно закрыл рот на замок. Они сели в ожидавшую их лодку, и, когда она понесла их прочь от шума большого города, Торвальд спросил:
«А может такое быть, что Христос хотел, чтобы братья были врагами своим же братьям?»
«Братьям? — с явным раздражением переспросил Симон и не стал продолжать разговор. Но через некоторое время он произнес, как будто все эти минуты искал слова, способные примирить его со свершившимся: — Апостол Павел говорит так: «Надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные»[66]».
«Кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть»[67], — подумал Торвальд, но промолчал и больше в тот день не произнес ни слова.
Глава 30
Любовь и справедливость
Что может быть лучше монастырского житья во времена тревог и произвола, измен и сговоров, обманов и вражды?
Монастырь на Большом острове, может, и не был тем цветущим полем в Божием вертограде, как в хорошие минуты представлялось старцу Симону, но назвать его огородом было можно даже в двух смыслах: огороженное место, в котором можно найти прибежище, и огород, в котором недоверие к Божиему миру выпалывается, а взамен него сеется вера. Монастырь был надежей и опорой среди хаоса и несчастий. Человек, тростник, ветром колеблемый, находил в монастыре под простертой рукой Господа спасение. На земле человеку было отказано в прибежище, в монастыре, чьи врата Господь замкнул крепкими запорами, он обретал его. И никто не тревожил его, пока он жил здесь в единении с братьями, подобно тому, как волосы сходятся в бороде Аароновой. Монастырь — это самый прочный дом, который можно себе выбрать; он зиждется на фундаменте убежденности в том, что здесь ничего не меняется, хоть бы весь мир свихнулся. Молитва при вечерне, колокола, звонящие к заутрени, каша в деревянной миске, чтения часослова — все это было и вчера, и сотню лет назад, и будет и в грядущем году, и в грядущем веке, в это можно верить, как в красоту даров Божиих и в Его внушающую трепет непостижимость.
65
Марозия (Мароция) (880/892-937/954) — дочь римского сенатора Теофилакта I, любовница папы Сергия III (ум. в 911 году). Будучи женой графа Тосканы Гвидо, побудила мужа захватить Рим и фактически стала правительницей города. После убийства папы Иоанна X следующие два папы были ее ставленниками.